Опойца и сушь

Опойца и сушь

Николай Ободников

Старики знают, о чём говорят. Ведают, что делать, когда приходит сушь; когда солнце губит жнивье и давит человека к земле. В таком мудреном деле всегда поможет опойца – покойник, отдавший Богу душу через насилие, но так и не нашедший упокоения на освященной земле. Сам языческий обряд довольно прост: опойцу следует предать трясине. Только такое приглашение примет дождь. Старики знают, о чём болтают.Два приятеля отправляются на Коростный перекресток, чтобы разыскать там опойцу и оттащить его к трясине Скотовой топи.

Но прольется ли дождь, когда тайные обиды возьмется судить мертвец?Старикам будет что вспомнить.

Николай Ободников

Опойца и сушь

Третьяк, как обычно, перегибал палку. Почти всякая просьба пятидесятилетнего старосты деревни подчеркивалась каким-то особенно нездоровым прищуром, будто он выискивал место, откуда выдрать у собеседника клок. При взгляде на Третьяка мерещились ножи в тенях и любезное предложение расстаться с пожитками.

Или с жизнью. И староста ничего не мог с этим поделать: вчерашний день, когда он промышлял душегубством на Озерных холмах, всё еще довлел над ним. Хотя счет уже давно пошел на года.

Истимир поднял глаза к небу. С рассвета не прошло и трех часов, а солнце, взбиравшееся по июльскому небу, уже слало душные поцелуи земле. Хотелось запереться в погребе. В бок косца[1 - Тот, кто косит траву.] воткнулось что-то острое, и он обнаружил, что это Лесьяр саданул его локтем.

– Хочешь, чтобы он тебе уши оборвал? – прошипел приятель. – Ведь и мне за компанию на орехи перепадет.

– Что, свежи еще орехи прошлой недели?

Товарищи заулыбались. Шесть дней назад выпивший Лесьяр поспорил с Душаном, конюхом, работавшим на почтовой станции Сивини, что поднимет почтовую лошадь. Спорили на десять копеек. Надо ли говорить, что Лесьяр расстался с честным заработком бондаря[2 - Бондарь – ремесленник, изготавливающий бочки, кадки и прочее.] довольно-таки болезненным способом? Лошадь, толкаемая в живот плечами спорщика, рухнула вместе с ним.

В результате Незабудка охромела. И хромота, будто зараза, едва не перекинулась на Лесьяра, когда Душан взялся пересчитывать ему ребра.

Смех, взошедший на памятных образах, готов был вырваться из молодых глоток, но стих еще на подъеме. Третьяк цепким взглядом изучал Истимира и Лесьяра. Что-то в позе старосты говорило, что первый, кто еще раз сверкнет улыбкой, лишится зубов.