Полина

И так всё случилось, внезапно, светло!

Как будто сюжет к ликованью, для сказок.

От стройности мягкой поныне тепло

и пьяно от двух понимающих глазок.

О ней всё в записках своих сохраню.

В ней ясность и свет, и добро, человечность!

И я посейчас её с жаром люблю,

и буду любить безначальную вечность!

Просвириной Маше

Любитель П.М.

Как хочется вновь целовать и лелеять,

до лёгкого хруста в страстях обнимать,

творить все нежняшки и ласкою веять,

и чай с юным мёдом в гостях попивать,

беседовать снова о космосе, свете,

про моды причёсок, про сны и весну,

про травы, цветы и про божьи ответы,

о том, что давно уж "летит всё в пи*ду",

гулять по далёким маршрутам и весям,

звать дивной и кушать пломбир от куска,

и вылизать влажненький твой полумесяц

от копчика и до ячейки пупка…

Просвириной Маше

Благая

В твоей благодатности я растворяюсь,

святейшеством, лёгкостью полнюсь вовсю.

О губы и волосы, тело ласкаюсь,

как ветер о юный ручей иль лозу.

В твоей благоверности делаюсь чище

и верю всё чаще окружным краям,

опять отрекаясь от грусти и днища,

себя устремляя к чистотам, морям.

В твоём благочестии сладко, уютно,

под шёлковым телом блаженно до снов,

так живо, игриво, немного распутно,

свободно, полётно без думных оков.

В твоём благочувствии, будто бы в мае,

в один миг касаюсь огромной душой

всех-всех огоньков и цветений, и знаний,

и целой природы, простой, кружевной.

В твоём благозначии сам возвышаюсь,

питаясь от чуда, источника слов.

Тебя поднимаю и сам поднимаюсь

до верха деревьев, небес и богов…

Просвириной Маше

Распад алого союза

Пятнадцать яблок с дерева упали

в момент ветров в соседних городках,

когда все старцы и их дети спали,

ведь знали, что калитки на замках.

Но буря всё ж достигла мест великих.

И в чердаке поднялся хлам и сор.

Проник сюда знакомый вор, вселикий,

а строй смотрел багряный, старый сон.

И стали рушится штакетины всей клетки.

Засов был сорван парочкой толчков.

Остались ствол, его листва и ветки.

Очнулся вдруг союз хозяев, псов.