Перемена погоды

С лицом посинело-румяного цвета

я харкаю кровью и новой строкой…

Fucking people

Людишки – мешки из надежд и печалей,

безудержный хаос и конгломерат,

клиенты друг друга: продаж и венчаний;

ядрёная смесь, где добро, полуад,

создатели и потребители (в массе),

враги и сторонники, жители дня,

приверженцы сотен религий, пластмассы,

чужие такие, хоть всё же родня,

родители новых рабов и героев,

синоним ленивцев, обманов, грязнуль,

убийцы, мучители душ и покровов,

и мясо для опытов, секса и пуль,

толпа одиночек, ведомых, обычных

и вешалки для полиэстера, шлюх,

отары из алчных и слабых, привычных,

что чаще позорны на вид и на слух…

Индиговое небо

В индиговом небе чернеющий август,

где солнце, как мёд, что течёт по плющу.

Я, словно бумажка, химический лакмус,

опять рефлектирую, пью и грущу.

Заря остывает, накал угасает,

кончается в липкой бутылке вино.

Ни кофе, ни сон от тоски не спасают.

Опять попадается с грустью кино.

Уже тридцать первое, вечер и вторник.

Зашторена резко оконная цель.

Я – вечный искатель и счастья поклонник,

что так безуспешен средь сотен земель.

Пузатые книги обжили три полки.

Но, суки, не лечат, а множат всю боль.

А память всё чаще порочна и колка.

Внутри и снаружи терновник и соль.

Закатность румянит туманные щёки.

Багряная жижа сковала мой рот.

Как будто ежи, в углу старые щётки.

И я без тебя не герой, не Господь.

Постылое зрелище. Хмурые виды.

Дома – сталактиты под пыльной волной.

Дух прелого сена (фосгена), иприта.

Последний день лета, и ты не со мной…

Просвириной Маше

Паника ростом с медведя

Внезапная паника ростом с медведя

мой панцирь терзает, стучит и грызёт,

бросает и топит в отчаяньи, бреде,

литую броню вдруг берёт в оборот.

Сердечная мышца о грудь барабанит,

стуча беспокойно, с боязнью сказать,

тревожно и пламенно рёбра таранит,

боясь опозориться, после страдать.

Испуганность, странность, смущение топчут.

Какая-то глупость и стопор, огрех!

Слова еле слышно срываются, ропщут,

слегка отвечая на речи и смех.