Майор из Варшавы

 – Хиба ж я сподивавсь на це, як с товаришем Иваном мова була? Я гадав, ще пивроку, ну бо-дай ще рик, а воно ось як повертаеться…

Петро замолчал и, как-то сразу осунувшись, замер на топчане, глядя в одну точку. Малевич тоже некоторое время молчал, потом осторожно положил руку Петру на плечо и тихо встряхнул.

– Хлопче, а ты что думал, борьба за мировую революцию – это так? И у меня было такое… Я в двадцать четвертом в Налибокской пуще партизанил, а потом что? Потом до тридцать девятого в тюрьме ждал. А сейчас легче, Петро, поверь мне легче…

– Та як же воно легше, товаришу Малевич, як легше? – Петро разом стряхнул с себя оцепенение и с горькой отрешенностью сказал: – Фашисты наступають, хай им… Хваляться ось-ось Москву визьмуть.

Наступило тяжелое молчание, потом, видимо, стремясь хоть как-то объяснить происходящее, Петро с запинкой, через силу, спросил:

– Дядьку, а может, тут, той, предательство?

Малевич помолчал и ответил так, как только и мог ответить, как думал и верил сам:

– Скажи, Петро, а ты предал?

– Ви що, дядьку? – Петро дернулся, как от удара.

– А как ты считаешь, я предал?

– Як так можна казати, товаришу Малевич? – голос у Петра сел. – Хiба ж я вас не знаю?

– Тогда вопрос тебе, Петро Меланюк… Конечно, немцы сейчас и про врагов, и про друзей много чего болтают. Но вот скажи мне, ты веришь, что те сотни тысяч наших товарищей, что советскую власть ставили, а потом социализм строили, тоже предали?

– Нет! – на скулах Петра выкатились желваки.

– А раз так, товарищ ты мой Петро, и разговор о том лишний, хотя, если по совести, тех, кто с переляку немцам сраку лизать начал, тоже хватает…

– Я все зрозумив, товаришу Малевич! – Петро сглотнул застрявший в горле комок. – Що зараз робыты маемо?

– Пока приглядывайся. Людей ищи, товарищ Петро. Наших людей, – и, словно готовясь к важному делу, Малевич, прикрыв глаза, откинулся на подушку…

* * *

Сидя у себя в «кабинете», Петро весело постукивал пальцем по чернильным пятнам, еще оставшимся на выскобленной столешнице.

Еще недавно это помещение казалось Меланюку самым опостылевшим местом, но теперь, после нечаянной встречи с Малевичем, ему тут даже нравилось.