Медные лбы. Картинки с натуры

Женщины тоже тараторят вполголоса и обращаются с вопросами к гимназисту. Соседи по ложе бросают на них строгие взгляды и время от времени шикают им.

– Мама, это кто же с седой бородой-то, что вон в простыне завернут? – спрашивает маленькая девочка.

– Старик, душечка, отец вот этой толстой певицы. Она дочка непослушная – вот он ее и ругает. Вишь, голос-то какой, словно труба. Ты веди себя хорошенько. Он капризных детей смерть не любит. Сейчас схватит в мешок – и под халат.

– Это жрец Оровез, – поправляет гимназист.

– Слышишь: жрец. Он даже жрет детей. Это людоед. Видишь, какой бука.

– Да неужто, маменька, вы и в самом деле думаете, что тут людоеды представляются? Жрец не потому жрец, что он жрет. Тут совсем не та этимология слова, – опять начинает пояснять гимназист. – Жрец – это поп, только языческий. Тут ведь идолопоклонство на сцене. И Норма также – вовсе не его дочь.

– А я думала, что дочь. Ну, да наплевать! Ребенку-то ведь все равно. Поди разбери, как они себя по-итальянски называют!

– Колечка, кто же эта самая Норма? Верно, попадья, жена вот этого самого попа? – спрашивает гимназиста другая пожилая женщина.

– Да кто ж ее знает, тетенька! – сердится гимназист. – На афише ничего не сказано. Да ведь и вам все равно. Ну, думайте, что она просвирня.

– Зачем же я буду думать, коли это неправда. Удивительно, как хорошо дерзничать с теткой! – обиделась женщина. – А коли тебя по-итальянски учили, ты вникни и расскажи.

– Расскажи! Как я могу рассказать, коли сам не знаю.

– А остальные-то бородачи, что в белых балахонах? – задает вопрос мать.

– Языческое духовенство. Почем я знаю: может быть, тут и архимандрит есть.

– Где идолы-то у них?

– Идолы за кулисами. Вы уж хотите непременно, чтобы на сцене идолы были. Некоторые вещи публика должна только воображать.

– Ну, а этот воин кто, что давеча с Нормой пел? Кто он?

– Воин – ее жених, и давеча он ей в любви признавался.

– Есть во что влюбиться! Пожилая женщина, даже старуха. Просто, должно быть, на деньги ее польстился.

– Ну, уж там я не знаю, а только он поет и просит ее руки, а она колеблется.

– Дура, оттого и колеблется.