Богомол Георгий. Генезис

Поглядел вдаль и вновь услышал хрустальные молоточки и ледяные колокольчики.

– Со снегирем.

– Вот как! Мудрено что-то.

– Это позволяет видеть мир иначе.

– Иди завтракать. Опоздаешь на работу. Чадо. Зачем снегирю твой дурацкий холод сердца? Ему зернышки нужны.

– Зимой ему дышится легко и просторно.

Жорка покосился на мать, не способную к проникновению в рандомные колодцы сущего и вновь уставился в окно.

– Вон по той веточке весной бежал сок. Сладкий и мутный. А потом он застыл и превратился в густой сироп.

– Как заяц.

– Он сладкий и горький тоже. И с пыльцой.

– С тротуаров.

– Нет. Это особая, бархатная пыль. Пыльца бардовых цветов.

– Угу… – Многозначительно посмотрела на него мать.

Вновь взъерошила его волосы. Он уклонился недовольно.

Если человек полон невидимых звуков, его почему-то считают недотепой.

– Иди, иди, Ёрш-Ерошка…

…

На опрятной кухне с воздушными зелеными занавесками стоял стол с блестящей желтой крышкой.

– Блины! – Жорка не сдержал восторга.

– Всего три.

– Другие вообще не знают, что бывают блины. – Улыбнулся. – Помнишь, как я дрался в пятом классе?

– Ещё бы! Ты тогда пришёл с такими вот губами. В пол лица.

– Мне не верили, что бывают блины из муки и молока!

Жорка хорошо помнил и разлезшиеся губы, и нос, расплывшийся по лицу, и щелки глаз. Даже уши ему натерли до состояния мягкой малиновой резины. Казалось, они висели книзу.

Терзали его в школьном коридоре. Двое держали Жорку, закрутив руки, а один пихал в рот тетрадный лист, на котором карандашом написано было крупно: «БЛИН».

– Жри досыта! – Говорил одноклассник с непонятной ненавистью.

– Блины он дома ест! – Насмешливо восклицал другой.

– И оладьи! И калачики! – Третий тоже крутил ему руки и тоже старался накормить бумагой, дотягиваясь кое-как до жоркиного лица. Хватался за губы, оттягивая их, чтобы раскрыть рот.

– Как ты их ешь? Со сковородки? – Спрашивал первый, Ванька Чорный, морщась и мотая рукой в воздухе: Жорка укусил его за палец.

Изжеванная бумага валялась на полу.

– Да! – Кричал Жорка, загнутый книзу, встрёпанный и красный. – Из муки и молока!

Ответом ему был взрыв смеха.

Жорка все еще хотел объяснить:

– Мать печет их…

А объяснять в таких случаях ничего не нужно. И никому это не нужно.

Ему вновь комком бумаги забивали рот. Щелкали по лбу. Крутили за нос.