Богомол Георгий. Генезис

Тиская пальцами, рывком подтягивая ее к себе, припадая оскаленным ртом к белой колышущейся плоти, он то сотрясал тело несчастной, то бил о стену. То рвал к себе.

– Офицер!.. – Капрал был потрясен, и потому горло его сжалось. Он не мог выдавить больше ни слова.

Офицер не реагировал. Лишь на мгновение обернулся, сверкнув небывалыми изумрудными глазами, и с глубоким хрустом впился зубами в шею жертвы.

Что-то, булькнуло и полилось за спиной капрала, плеща и шлепая по шпале.

Запахло приторно и кисло рвотой.

…

Ночь за холмом была темна.

Городской свет не долетал до площадки Депо №1. Праздничная иллюминация все еще висела на столбах, но была отключена. Ни единой души вокруг. Лишь в кабине паровоза на сиденье, без надобности свернувшись в калач, дремал машинист Люлькин Веспасиан. Высокое имя ему было позволено со вчерашнего дня как управителю Чугунного Воина.

Он дремал, и мнилось ему великое: покорение восставших иудеев им и двумя Титами. Титом Веспасианом Флавием и сыном его тоже Титом нежадным Веспасианом, благодетельствовавшим жертвам Помпеи.

Иудеи бузили, не внемля разуму, и приходилось им внушать ясные истины.

В ткани сна цветным воздухом кружила не узнанная машинистом многообещающая увертюра из оперы «Милосердие Тита». Люлькин был благодушен и небрежен во сне. Не узнавал увертюры, думая, что это ария Вителии, не улавливая различия в темпах.

И кисть руки дирижера, с витиеватым росчерком «Привет от Амадея». И что-то там еще.

Люлькин хотел прочесть – что именно? Но было лень.

Опять же – многочисленные иудеи, бредущие по пустыне… Мягкий приятный песок и теплое солнце…

Сладко-сладко спалось сухонькому Веспасину на обширном кресле, сотворенном пропорционально паровой машине под размер зада невиданного и не слыханного.

Скрученный шатер лежал на помосте. Его оставили до утра лежать свинцовым бревном с перетяжками.

Паровоз самым малым прожектором светил перед собой на всякий случай. В рассыпавшемся золотистой пылью свете его показалась черная гибкая фигура, направляющаяся к туннелю.

Показалась и скрылась, исчезнув в разверзнутой туннельной черноте.

…

Трупы лежали всяк по своему. Один у стены. Три других на железнодорожном пути рядом, еще один – отстраненно, в отдалении. Отсюда его не было видно, но о нем следственной группе тоже было известно.

Группу вызвали ночью. По горячим следам.

– Ещё дымятся, – кивая на тела, заметил практикант Бульмишев, не видя никакого дыма, но испытывая тягу к высокому слогу.