На земле Святой Троицы

 – Мы не знали…

– Это ничего, что компанией… – сказала грешница Раиса. – Главное что – одни. А та, – она кивнула на дверь в комнату, – нет. Та не одна пришедши…

И повернувшись к иконам, перекрестилась.

Наконец дверь в комнату, где находилась Любушка, отворилась и из нее вышла женщина лет тридцати. На щеках – красные пятна, глаза – неспокойные.

Женщина, похоже, занималась какой-то издательской деятельностью. Порывшись в сумочке, извлекла целую пачку бумажных иконок.

– Любушке хотела оставить… – сказала она.

 – Наша продукция…

– Нет-нет! – замахала руками Раиса. – Заберите. Не надо нам.

Когда женщина ушла, я все-таки не удержался и спросил у Раисы, почему отказалась от иконок. Разве иконы могут быть лишними?

– Дак не знаю… – простодушно ответила Раиса. – Вся стена иконками увешена. Любушка у нас ведь как говорит: что вы думаете? – это нарисовано? Нет… Это не рисунки, не фотографии. Это сами святые и стоят… Это для других икона – картинка, а для Любушки нет. Сколько ни будет икон, а каждой она поклонится.

Хоть и нету сил-то, и так едва на ногах стоит… Да ведь и закрепить такую иконку не знаешь как. Того и гляди, упадет… Не знаю уж, чего бумажками иконы печатают… А Любушка плачет потом.

На этом разговор с грешницей Раисой прервался.

Меня позвали к Любушке.

2

Растерявшись, я вошел в комнату, вся стена которой действительно была завешена иконами, и увидел низенькую сгорбленную старушку.

Опираясь на клюку, неподвижно стояла она возле стула, на который мне и велела сесть присутствующая в комнате женщина.

– Вы громче спрашивайте! – сказала она. – Совсем плохо слышит матушка.

И совсем растерялся я.

Мне стало жалко Любушку – она напоминала больную бабушку, и только глаза были такие голубые, чистые-чистые… Такие чистые глаза, наверное, бывают у Ангелов…

Но растерялся я по другой причине.

Только теперь и сообразил, что не знаю, чего спрашивать. Можно было придумать какой-нибудь праздный вопрос, только зачем спрашивать то, что самого не слишком волнует?

А что волнует?

Если честно, то больше всего занимал меня вопрос, отчего я так переживаю порою, как выглядел в глазах того или иного человека и при этом почти не думаю, как выгляжу в очах Божиих?

Впрочем, и это не вопрос, поскольку ответ на него известен наперед.

Понятно, что если человек живет праведно, то ему и хочется, чтобы Бог видел его. А коли грешишь, то не только не хочется этого, но хочется, чтобы Бога как бы и не было вообще.