В тине адвокатуры

Я ему как-то раз выразила желание… – затараторила Лидия Дмитриевна, развернув фотографии и любуясь ими.

– Вот и проклятый дуб, там никогда не бывала: страшно, а вы? – обратилась она к Гиршфельду.

– Я бывал! – усмехнулся тот.

– Ночью?

– И ночью.

– И ничего?

– Ничего.

Княжна посмотрела на него с каким-то суеверным страхом.

– Я сейчас скажу папе, его вам вывезут. Он ведь теперь совсем не может ходить… – с грустью сказала она и вышла в ту же дверь, оставив ее полуоткрытой.

«Заманчивая штучка, особенно для сластолюбивых старичков! Грезовская головка – выражение невинности и глупости на лице!» – подумал Николай Леопольдович, провожая ее глазами.

– Очень рад, очень рад, проси сюда к чаю, запросто! – послышался из соседней комнаты добрый старческий голос.

Княжна Лидия быстро впорхнула в гостиную.

– Папа просит вас в столовую, вы застали нас за чаем, так не хотите ли, запросто.

– С большим удовольствием! – поклонился Гиршфельд и последовал за княжной.

В небольшой столовой за столом, уставленным разного рода домашним печеньем, с кипевшим прекрасно вычищенным томпаковым самоваром-вазой, в кресле на колесах, сидел князь Дмитрий Павлович Шестов и какой-то молодой, скромно одетый, выразительный брюнет.

Князь Дмитрий Павлович был чрезвычайно симпатичный старик, с открытым, добродушным, чисто русским лицом. Остатки седых волос были тщательно причесаны по-старинному, на виски, густые седые брови, нависшие на добрых, юношески-свежих глазах, были бессильны придать им суровый вид.

В столовой было прохладно. Два окна, выходившие в сад, были открыты.

Николай Леопольдович представился князю и передал ему письма его брата и дочери.

– Очень рад познакомиться… – с чувством пожал князь ему руку.

– Вы позволите? – указал он на письма.

– Помилуйте, пожалуйста! – отвечал Гиршфельд. Князь распечатал письма и принялся за чтение.

– Антон Михайлович Шатов, Николай Леопольдович Гиршфельд! – представила княжна молодых людей и заняла свое место за самоваром.

Новые знакомые пожали друг другу руки. Княжна подала Гиршфельду стакан чаю, тот взял его, поклонившись, и присел к столу.