В тине адвокатуры

Он глубоко верил только в такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она не будет в будущем перечить его планам и не выдаст, если попадется.

«Ну, а как попадется?» – мелькнуло в его уме.

Ему пока все-таки еще было жаль ее: она не потеряла для него еще обаяния новизны.

– Какова-то она, как исполнительница?

– Вернусь, увижу! – сказал он сам себе.

Кто давненько приелся ему и изрядно таки надоел, так это Стеша.

«С этой расправа коротка. Я уж несколько раз прогонял ее, дуется, ну и пусть… Привезу ей из города серьги и брошку… и баста!» – решил он в своем уме.

– В усадьбе-то у нас, барин, опять нечисто стало! – обернулся к нему кучер Степан, молодой парень с лунообразным лицом, опушенным жидкою белокурою бородкою.

Уставших лошадей он пустил пройтись шагом.

– Как, нечисто стало? – встрепенулся пробужденный от своих дум Николай Леопольдович.

– Старый-то князь опять стал посиживать на своей скамеечке. Посмотрите, барин, быть беде.

– Ты откуда это знаешь? – спросил он.

Александр Павлович давно рассказал ему легенду проклятого места.

– Парни из деревни на рыбной ловле были и опозднились, мимо ехали, так его видели и не одного даже.

Николай Леопольдович побледнел. Он понял, что это видели его с княжной. Вдруг у него мелькнула мысль. Он улыбнулся.

– Все вздор, бабьи сказки! – оборвал он Степана.

Тот посмотрел на него с нескрываемым удивлением, но замолчал.

– Эй вы, пошевеливайтесь! – тронул он вожжами лошадей.

Вдали виднелась уже железнодорожная станция.

Среди княжеской дворни, действительно, за последнее время ходили слухи о появлении вновь старого князя на его скамейке.

– Стрясется, наверное, какая ни на есть беда! – решили все в один голос.

В день отъезда Гиршфельда с горькими слезами явился на кухне Степан, избитый князем под окном комнаты княжны Маргариты Дмитриевны.

Там он застал молодого франтоватого камердинера князя, всегда одевавшегося «по моде» и любившего ужасно цветные галстуки, Яков, так звали камердинера, считался среди дворни большим сердцеедом, и не одно женское сердце людской и деревни страдало по нем.

– Нашего сердцегрыза-то почище тебя угостили… – указал на Якова клубский повар, Коропат Иванович, выслушав рассказ Степана о барской с ним расправе.

Последний посмотрел на Якова и увидал на лице его три свежих красных рубца.