Соблазненные одиночеством

Но в момент нашего сближения на остановке я этого не заметила, не обратила внимания, не поняла. Я смотрела на него благоговейно. Я без тошноты представила его в одних трусах и нежное, давно забытое чувство, желание, похожее на желание сладкого, мороженного какого-нибудь, какого-нибудь бламанже после несытного обеда; похожее на желание десерта, после неудовлетворительной трапезы и скучнейшего разговора за столом; на вожделение десерта, который способен выправить ситуацию, спасти ее и оставить самые лучшие воспоминания – вот какое чувство меня охватило, и понесло мою мысль далеко от дождливой остановки троллейбуса.

Кажется, я заговорила с ним первой. Нет, теперь уже точно можно сказать, что я заговорила сама. И я даже помню эти простые, эти чистые и искренние, эти чувственные, эти первые слова:

– У вас есть зонтик?

Это в сухом и безветренном месте мой вопрос может показаться глупым и бестактным. На самом деле женская моя интуиция, не ослабевшее, а всего лишь слегка захиревшее чутье сработало и выдало единственно верное словосочетание.

Он даже сам удивился:

– Да, есть зонт. Действительно, как ни странно у меня есть зонт.

– Так может пройдемся до метро? – Я взяла его под руку.

Он покорно поплелся со мной до метро. Я вела беседу, он исправно отвечал на протокольные вопросы. Когда мы дошли до входа в метрополитен, он отчаянно предложил: я живу тут рядом, может зайдем, а то вы промокли совсем. Круто.

Получалось так, я сообразила, что он вышел из дому по делам каким-то своим, добежал до остановки, и оттуда я выволокла его под дождь и привела обратно домой.

Дальше все было намного романтичнее и стремительнее. Мы зашли в подъезд, он стряхнул зонтик, сложил. Вызвал лифт. Мы вошли, он нажал на четвертый этаж, я нажала на стоп и приказала: поцелуй меня.

Если честно, он побледнел, но синими своими губами поцеловал, как умел. И в эту самую секунду, как в сказке про спящую царевну, все встало на свои места, возымело прекрасный свой статус кво – меня молниеносно, искрометно, грозово стошнило: на зонтик, на полу его пиджака, на его ботинки.

Концовка вышла молчаливой: я делово нажала на первый, вышла, он нажал, наверное, на свой. И уже когда лифт был на уровне второго этажа, я услышала замечательный и неповторимый московский мат – в нем было все: и косвенная обида на непогоду, на неуклюжую жизнь, на вечную нестабильность и прочее. Тем не менее, легко угадывался главный адресат. Выходя на улицу подумала: жив, значит еще этот парень, молоток.