«И я ищу, ищу, ищу». Судьба советского офицера

Он думает, он мыслит и оттого… Вот снова прочту на память… «Я слушаю и думаю. И от этого бесконечно одинок в полночном безмолвии, колдовски звенящем мириадами хрустальных источников, неиссякаемо, с великой покорностью и бездумностью льющихся в какое-то бездонное Лоно. Горний свет Юпитера жутко озаряет пространство между небом и морем, великий храм ночи, над царскими вратами которого вознесён он как знак святого духа. И я один в этом храме, я бодрствую в нём».

– Вы не один, – сказала Елизавета, с чувством пожав Теремрину руку, и тут же, словно испугавшись чего-то, отдёрнула её.

Это был какой-то её мгновенный, безудержный порыв, но порыв именно лишь на мгновение. Да, её сердце билось, как у всякой нормальной женщины, да, её душа то сжималась от боли, то пламенела от восторга, как и предопределено природой. Но что он мог сказать по поводу её слов о погибшем муже? Эта тема весьма щекотлива, а в данном случае, когда речь идёт об офицере, вообще недопустима.

Они прошли весь посёлок до самой околицы, до того места, где некоторое подобие просёлочной дороги, сделав горку, выбиралось на шоссе с выщербленным асфальтовым покрытием, проросшим травой.

На востоке светлело. Звёзды меркли на небосклоне, и на горизонте уже появились яркие разноцветные блики.

– Знаете, что такое рассвет? – спросила Елизавета.

Теремрин догадался, что она хочет сказать, но промолчал, с нарочитым любопытством глядя на неё.

– Я недавно прочла… Уж и не припомню, где… Рассвет – это Божественный свет до восхода Солнца, – сказала она.

– Прекрасные слова, – проговорил Теремрин.

Они дошли до остановки автобуса, покосившейся, едва уже державшейся.

– Вот так и страна наша, ещё недавно могучая и неколебимая, едва держится под натиском перестройщиков, – сказал Теремрин, кивнув на ветхое строение.

А небосклон продолжал светлеть, и на востоке занималась алая зорька грядущего дня. Всё отчётливее проступали слегка подсвеченные её первыми бликами, придорожные берёзки. Ещё недавно скрытые от глаз дома посёлка постепенно вырастали из предрассветной мглы.

Когда пошли назад, навстречу стали попадаться сельчане, спешившие на первый автобус. И вдруг Теремрин услышал знакомый голос:

– День добрый, Дмитрий Николаевич! Вот уж не ожидал вас встретить…

Теремрин посмотрел на говорившего и узнал в нём одного довольно частого посетителя своих литературных вечеров.