Сердце Охотника

Правда, купила я его еще к Новому году. Мохнатые рукавицы уже несколько месяц лежали в шкафу в обувной коробке. Да, дурацкие, но такие волчьи…

За стеной кашляет отец. Не спит, ворочается. Вчера я здорово испортила ему настроение. После моей просьбы научить стрелять в комнате повисла такая липкая тишина, что в ней завязли даже стрелки настенных часов. Затем папа встал из-за стола. Не быстро, не медленно, а спокойно – словно ничего не произошло, – и от этого контраста мне стало не по себе. Также спокойно он надел куртку, застегнул пуговицы – даже самую верхнюю, которую всегда оставлял не застегнутой, – и вышел из дома, плотно и беззвучно закрыв за собой дверь.

После его ухода я некоторое время просто сидела на диване. Потом собрала все гелиевые шары и, как есть, в туфлях, юбке и майке, вышла на улицу, в жидкие сумерки. Обойдя дом, поднялась по стремянке на крышу и остановилась на верхней ступеньке.

Передо мной простиралась черная скатерть поля с рыжеватыми потеками талого снега. За полем – лес.

Словно забор, который ограждал меня от Никиты. Я долго смотрела на лес, он отвечал взаимностью. В его взгляде не ощущалось угрозы, но и сочувствия тоже не было: лес давно испытывал меня на прочность.

Я разжала замерзшие пальцы и отпустила воздушные шары на волю ветра. Они быстро поднимались, теряли яркость, словно их поглощала серость неба. Не нравилось мне это зрелище, но и оторваться от него не было сил. Так и стояла, пока шары не исчезли в пустоте.

Дома я заварила большую кружку чая с ромашкой и укуталась в плед.

Внутренний холод быстро унялся, только спокойнее не стало. Та конфетная обертка, возможно, ничего не значила. Но она заставила меня вспомнить единственный вопрос, который я не позволяла себе задавать: если Никита жив, почему не дал о себе знать?..

Шлепаю на кухню и включаю чайник. Пишу письмо Никите. Пью чай, обнимая кружку ладонями и всматриваюсь в окно, в которое бьется мелкий снег. Темно. Поэтому комнату в отражении я вижу отчетливее, чем пейзаж.

Зато тот, кто за стеклом, отлично видит меня. Если, конечно, предположить, что там кто-то есть.

Отправляюсь на пробежку. Включаю музыку на полную громкость, салютую автомобильному остову, бросаю сосиску сонному Попперу. Маршрут пробегаю до конца. Когда поднимаюсь на крыльцо, солнечный луч прорезает тучи, как нож бумагу. Я щурюсь и улыбаюсь. Первое солнце за несколько серых недель.

Папа не выходит на завтрак, но я не позволяю себе расстраиваться.