Апокалипсис местного значения. Книга 2

 – Берешь ее двумя пальцами за ножку… Поднимаешь до уровня глаз… смотришь на свет… Посмотрел?

Рябушкин согласно кивнул.

– Можно приступать?

– Погоди. Скажи, ты почувствовал сладкую боль от предвкушения события, к которому весь день стремился?

Рябушкин отрицательно покачал головой.

– Значит, рано. Не торопись. Выдержи паузу, переведи дыхание и мысленно приготовься к следующему шагу… Итак, приготовился?

– Да.

– Хорошо. Теперь положи край рюмки на нижнюю губу, – направляя движение руки, Романов дотронулся кончиками пальцев до локтя Рябушкина, – и медленно, откидывая голову назад, маленькими глотками начинай пить… До дна, до дна, до дна!

Рябушкин выпил.

– Ни в коем случае! – Перехватив руку, Романов сжал ее в своей ладони. – Сначала замри, затем втяни носом воздух и только после этого закусывай.

Рябушкин шумно вздохнул, еще громче выдохнул и, с трудом сдерживая нетерпение, взял протянутый ему ломтик соленого огурца.

– Ну как? – заглядывая ему в глаза, спросил Романов.

Рябушкин замотал головой.

– Супер!

Закусив огурцом, он взял с тарелки ломоть вареной колбасы. Откусил кусочек и, еще раз втянув носом воздух, спросил:

– А что, у вас все пьют только рюмками?

– У кого это, «у вас»?

– У вас, у поэтов.

Привыкший к тому, что профессиональные поэты, к числу которых Романов по-прежнему причислял себя, в глазах обывателей выглядят людьми, живущими по своим собственным законам, отличным от законов окружающего их человечества, согласно кивнул.

– Рюмками. Правда, разными: с ножками и без… По крайней мере, так было раньше.

Посмотрев на свое отражение в стеклянной дверце буфета, Романов поморщился.

– А впрочем, не знаю, – торопливо добавил он, повернувшись к отражению спиной. – Я, знаешь ли, завязал со стихами. И потому просветить по поводу того, из какой посуды пьёт нынешнее поколение поэтов, вряд ли смогу… Хотя догадываюсь.

Перестав жевать, Рябушкин удивленно посмотрел на Романова.

– Как это завязал? Что, совсем?

Романов поднял свою рюмку и тут же аккуратно поставил обратно.

– Не совсем. Нахожусь, так сказать, в предпоследней стадии стагнации.

– Это как?

– Это когда стихи еще пишутся, но уже ни фига не печатаются.

– А последняя стадия – это когда ни то, ни другое?

– Видимо, да.

Рябушкин огорченно всплеснул руками.