Я – Ясон. Книга 5

 – Жен своих, что первую, что вторую, со свету сжил? Сжил! Так и Нюрка моя тоже через его попреки захворала! Всё ему, видишь ли, не так! То чай простыл, то харчи не солоны, то штаны не тем концом отглажены. Хотела я ему как-то пойти сказать: сам-то ты, безобразник, до какого греха дочь свою довел?.. Да уж ладно. Придет срок, Бог ему сам всё, что надо скажет.

Только баба Фрося замолчала, как в разговор вступил Боря. Вскочив со стула, он принялся рассказывать о том, о чем, по его мнению, не договорила бабушка. О первой законной жене Давида, от которой у него остался сын Георгий с дочерью Софико, и о второй, гражданской, Любови Перебежкиной, местной девушке, родившей Медею – самую красивую шлюху из всех, с кем ему когда-либо довелось встречаться.

Услышав слово «шлюха» Романов решил, что ослышался. Повернул голову в сторону Бори и попросил повторить еще раз.

– А вы разве не знали? – сев на место, смущенно захихикал тот. – Медея, она же это… как её… сексоманка – больная сексоманией. Мать об этом говорила, когда ту в швейцарскую психушку упекли.

Надя поправила мужа: не сексоманией, а сексомнией.

– Да какая разница! – пренебрежительно махнул рукой Боря.

– Большая! При сексомании больной идет на половой контакт сознательно, а при сексомнии – сексуальном лунатизме – неосознанно, находясь в сомнамбулическом сне.

Боря желчно рассмеялся. Спросил: откуда она – медсестра с полутора классами черемисовского образования – может об этом знать.

– А язык человеку на что? – обиделась Надя.

Мысли Романова, и так находящиеся в беспорядке, окончательно запутались. Не в силах сосредоточиться ни над одной из них, встал из-за стола и, торопливо поблагодарив бабу Фросю за угощение, направился к выходу. У дверей остановился, вслух повторил адрес деда Михаила – улица Борисоглебская, дом один, квартира один – и в сопровождении Бори вышел во двор. Увидев, как тот украдкой переложил из одного кармана в другой металлический кастет, спросил: зачем он ему.

Боря нажал на клавишу электрического выключателя. Показал на загоревшуюся над калиткой лампочку, тут же атакованную ночной мошкарой, и пожаловался на то, что уже который вечер, кто-то расколачивает ее.

– Замучил! Я вставлю – а он, как стемнеет, расколачивает! Я вставлю – а он, как стемнеет, расколачивает! Не иначе, издевается, гад!.. Но ничего, ничего! – погрозил в ночь кастетом.