Я – Ясон. Книга 5

И даже мухи, особенно многочисленные и злые в эту пору, казалось, старались облетать это место стороной.

Калитка в заборе была не заперта. Войдя в нее и услышав доносящуюся из полуоткрытой форточки музыку, Романов понял, что жизнь в доме, несмотря на окружавшее его запустение, еще теплилась.

Вытерев о половик ноги, он деликатно постучал в дверь. Не дождавшись ответа, открыл ее и вошел внутрь. Пересек холодные темные сени и, отворив еще одну дверь, оказался в сумрачной комнате с низким потолком.

В центре комнаты за столом, уронив подбородок на грудь, сидел, развалившись на табурете, крупный мужчина лет тридцати пяти в нательной белой майке.

За его спиной находилась русская печь, справа – за ситцевой занавеской – металлическая кровать с никелевыми шарами в изголовье, слева – два выходящих во двор маленьких заклеенных бумагой оконца. На столе стояли: магнитофон, из динамиков которого ревела музыка, бутылка водки, пустой граненый стакан и тарелка квашеной капусты.

Услышав во время короткой музыкальной паузы скрип открывающейся двери, мужчина вздрогнул.

Поднял голову и удивленно пробормотал:

– Это еще кто?

Романов представился. Перекрикивая вновь загремевшую музыку, сказал, что хотел бы поговорить с Анатолием Пинчуком по поводу Медеи Дадиани. На вопрос хозяина: кто он, чума, такой, что врывается без приглашенья, ответил:

– Ее знакомый.

– Ага. Хахаль, значит, – сделал вывод Пинчук. – Сам пришел. Это хорошо.

С этими словами он уперся кулаками в стол и стал подниматься.

Поднимался он долго. Сначала некоторое время распрямлялись ноги, которым мешал низкий стол, потом обросшая тонким жирком поясница приводила в вертикальное положение некогда накаченный торс, и только потом поднялась под самый потолок коротко стриженая голова.

Приняв устойчивое положение, Пинчук спросил, глядя Романова в глаза:

– Чего уставился? Может, скажешь, не нравлюсь?

Романов отрицательно покачал головой.

– Нет, – испуганно оглядывая его огромную двухметровую фигуру, прошептал он, – нравитесь.

Пьяное лицо Пинчука, добрую четверть которого занимали выпуклые надбровные дуги, в глубине которых спрятались черные глаза, исказилось гневом. Губы прошептали: «что ты сказал?» так, словно не могли, не хотели, отказывались верить в то, что донесли до них два оттопыренных уха, и тут же надрывно прохрипели:

– Что ты сказал, гомик? А ну повтори!

Оттолкнув табуретку, Пинчук сделал по направлению Романова два широких шага.