Злая, злая планета

Злая, злая планета

Николай Алексеевич Гусев

Добро и зло, справедливость и беззаконие, любовь и ненависть – эти вещи во многом определяют то, как устроено общество. Но если общество искажает эти понятия или даже отказывается от них, какая судьба его ждет? Раб не обязательно только тот, кто не имеет физической свободы. Но если кто-то один назовет черное – белым, а горькое – сладким, кто его услышит? А если скажут многие, то многие и поверят. И разве это не куда более угрожающая форма рабства? На все эти вопросы пытаются найти ответы герои книги, объединившиеся для одной цели, путешествуя по руинам человеческой цивилизации, разрушенной и порабощенной случайным нашествием инопланетных захватчиков…

Николай Гусев

Злая, злая планета

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ЗЕМЛЯНЕ

…Помню, стоим мы у входа в раздевалку, курим. Я, вообще-то, не курю, Кирсанов шутит про меня, что я ещё слишком молод, чтобы впасть в эту пагубную привычку, но нельзя ведь не постоять за компанию с людьми, с которыми ты связан чем-то большим, чем просто добыванием хлеба насущного? Там, у раздевалки, курит половина базы – сколько ругани было из-за этого, и все без толку.

Табличку «не курить!» на трех языках, по-русски, английски и на лигуреме, новую в каждом квартале вешают, а куда она всякий раз девается – черт её знает.

Сиксфинги не курят табак произведённый на Земле, им поставляют никотин из Таррагоны, как и все, что им нужно для жизни на самой дикой планете в Галактике. Они не запрещают людям курить, если только табачный дым от наших сигарет не начинает беспокоить их обоняние.

А единственное такое место на базе 68 дивизии Патрульного Корпуса, где можно покурить, не вызвав лишних неприятностей на свою голову, и без того обременённую неразрешимыми проблемами трудности выживания – это предбанник в раздевалке.

Так вот, значит, стоим мы, курим, благо, что поблизости нет ни запрещающей таблички, ни тех, кто особенно много печется о всякого рода запретах, и вдруг Кирсанов тушит окурок о то место на стене, где должна была находиться пресловутая табличка, и долго так, сладострастно крутит им, словно хочет ввинтить его в стену и медленно, манерно растягивая слова (он всегда так делает, когда собирается скормить нам очередную «сенсационную» небылицу – томно вздыхает, закатывает глаза, разводит руками и, продвигаясь между нами неспешно, подобно атомному ледоколу в зимнюю навигацию, начинает свой рассказ).

Вот и сейчас все то же самое.