Три суда, или Убийство во время бала

Но Русланов только делал угрожающие жесты и клялся отомстить убийцам.

К нам подошел полковник Матов, за которым следовали несколько мужчин.

– Вот, – сказал он, – понятые. Я играл с ними в карты в кабинете хозяина, когда раздались крики. Где убитая?

– Вот тут! – показал старик-отец, толкнув ногою дверь, перед которой мы стояли.

То была комната его покойной дочери. У образов горела лампада. Мебель была в беспорядке. За столом сидел городской врач, подле которого стояли две горничные. Мне указали на ширмы.

– Умерла? – спросил я.

Врач сделал утвердительный жест. Русланов удалился, рыдая.

На постели за ширмами лежал труп, накрытый простынею. Я вместе с доктором приступил к судебно-медицинскому осмотру тела. С трудом я узнал лицо Елены Владимировны. От ее прежней красоты остались лишь необычайной длины белокурые волосы, которые, бывало, волнами и кольцами падали на ее мраморные плечи. Лицо и шея были залиты кровью.

Кровь смыли. Отвратительная рана зияла на шее. Края прореза, вершка в три длиною, были узки.

По-видимому, она была зарезана острым ножом. Кроме того, правая бровь ее была наполовину отрезана.

Доктор заключил, что Русланова умерла от перереза сонной артерии. Мне объяснили, что когда прибежали на крик покойной, то нашли ее на той самой кушетке, у которой я застал ее мать. Когда она испустила последнее дыхание, ее перенесли в спальню.

Пока мой секретарь занялся перепискою набело акта, я расспрашивал о подробностях происшествия. Полковник Матов до меня уже старался что-нибудь разведать, но тщетно.

Я не был счастливее его. На первоначальные расспросы мои никто ничего не мог разъяснить: никто из гостей ничего не знал.

Кто играл в карты, кто танцевал, кто разговаривал, когда вдруг все услыхали крик и толпою бросились по направлению, откуда он исходил. В комнату, в которой нашли умирающую, разом кинулось много народу из всех трех дверей. Елена Владимировна лежала на кушетке уже в предсмертной агонии и не смогла произнести ни одного слова.

Мне оставалось исследовать комнату, в которой разыгралась кровавая сцена.

Туда же я велел принести одежду и обувь, которые были на покойной. Они, впрочем, не представляли ничего полезного для разъяснения дела, платье было в крови – иначе и быть не могло. Я поручил секретарю опечатать вещи.

На мой вопрос, не было ли на покойной каких-либо драгоценностей, мне ответили, что на ней был бриллиантовый убор, который находится в ее комнате. Его немедленно принесли по моему требованию.