Когда запоет соловей

Мы успели вовремя: Видур уже задрал юбку Маргарет, обнажив ее белые стройные ноги, но тут же был отброшен в сторону оглушительным ударом дэды. Айко сразу отпустил девушку, и та поспешно отползла в сторону, пытаясь прикрыться трясущимися руками. Я смущенно отвернулся – от вида ее обнаженных бедер кровь прилила к моему лицу.

– За что, дэда? – жалобно вскричал Видур, обхватив руками голову, по которой тонкой струйкой потекла кровь.

– Не смейте ее трогать, вы, два идиота, – сурово отчеканил дэда. – Ее чистота слишком дорого стоит, чтобы вы пристраивали к ней свои стручки.

До меня только потом дошло, насколько двусмысленными были эти слова. Уже поздно ночью, страдая от бессонницы, я понял, что он не столько беспокоился за девичью честь Маргарет, сколько обдумывал, как бы при удобном случае выгодно ее продать, и эта мысль меня глубоко поразила. Но сразу после инцидента я больше был обеспокоен тем, что нажил себе двух врагов в лице близнецов, которые догадались, кто разоблачил их намерения.

Как ни странно, неудавшееся насилие не только не смягчило отношение моих сестер к бедняжке Маргарет, а напротив, еще больше их разозлило. Я слышал, как они высказывали Нзари, сжавшей пухлые губы в неодобрительную ниточку, что дэда не испытывает к ним ни капли жалости, подкладывая под каждого желающего, а чужачка-недотрога у него на особом счету. Но мне не хотелось вникать в их завистливый шепот, и я ушел в свою кибитку, где Маргарет, крепко прижав к себе спящего Ильке, беззвучно плакала.

Спустя пару дней после этого случая дэда, наконец, заявил, что нам пора выйти к публике. Другими словами, он рискнул заехать в ближайшую деревеньку.

Община с одобрением встретила его решение. Маргарет, которая после нападения близнецов ходила притихшая и бледная, как тень, заметно оживилась. Она с воодушевлением играла в кибитке с Ильке и даже стала тихонько напевать ему песни. Мне, сидевшему на облучке, был едва слышен ее голос, но даже доносившиеся обрывки казались мелодичными и приятными.

Я поймал себя на мысли, что мне хотелось бы как следует послушать, как она поет и смеется. Наверное, смех у нее серебристый, струящийся ручейком. Но я хорошо понимал, что первый повод для настоящей радости у девушки появится только при расставании с общиной. Эта мысль меня неприятно задела, и я постарался отвлечься, думая о том, что ждет нас в ближайшей деревне.

Впрочем, и эти мысли сложно было назвать приятными.