Сладкий грех

Моя гувернантка миссис Снук приходила в полное отчаяние. Но поскольку моя бабушка была француженкой, а мать в основном говорила с нами по-французски, я выучила его помимо своей воли.

– С нами?

– Да, с моим братом Тео и мной. А сейчас… он далеко, – добавила Лотта, поколебавшись.

Эван увидел, как тень промелькнула в ее глазах.

– Сражается против французов? – предположил он.

Эван увидел, как опустились уголки ее рта, а голос почти прервался.

– Я уже несколько месяцев не имею известий о нем и не уверена…

Ясно, она не знает, жив брат или погиб, сражаясь.

– Поверьте, мне жаль, – произнес Эван.

Лотта только пожала плечами. На ее лице сейчас было выражение покоя и сосредоточенности. Могло показаться, что ей безразлично сочувствие окружающих. Но Эван уже начал понемногу узнавать ее. Все могло пойти по-другому, если бы брат оказался рядом и помог ей, когда Лотта так нуждалась в его поддержке.

– Не стоит дольше об этом говорить, – с легким безразличием произнесла она.

Они уже шли по коридору второго этажа, кругом было тихо, и лампы горели неярко.

Лотта искоса посмотрела на Эвана.

– А как вы учились говорить по-французски? – спросила она.

– Мне пришлось очень быстро учиться, – ответил он, улыбнувшись. – В кавалерии Наполеона не стоит поворачивать налево, когда все едут направо. – Он печально покачал головой. – Я изучал языки совсем в других условиях. Мне это далось ужасно тяжело. Если бы не талант кавалериста, меня бы просто выгнали за незнание языка.

– Сколько вам тогда было лет? – спросила Лотта.

– Семнадцать. В пятнадцать я убежал из дома, а в семнадцать присоединился к Великой армии.

Он пожал плечами. Перед мысленным взором все еще маячил тот хрупкий и упрямый юноша, которого лишения и опыт заставили очерстветь. А в душе еще жил испуганный мальчишка.

– Вы были слишком молоды, – сказала она, угадав его мысли. – А меня в семнадцать выдали замуж, – печально добавила Лотта.

Встретившись с ней глазами, Эван снова почувствовал, насколько близки их эмоции и ощущения. Чувство шло откуда-то из самых глубин естества, порождая острое желание обнять Лотту как можно крепче, прижать к своей груди и забыться с ней. Пусть этот мир со всеми его столкновениями катится ко всем чертям. Какой-то краткий миг он колебался, что-то в душе еще сопротивлялось этому притяжению, отвергая возможность близости. Но вожделение взяло верх над разумом.