Белый архив

– Какой красивенький – залепетал отец. – Весь в мамочку.

Я обратил внимание на шлем мотоциклиста, который отец держал под мышкой. Стекло на нем было опущено, я посмотрел туда и увидел свое отражение. Мои глаза округлились больше прежнего.

В тот момент я понял, что не брежу и не сплю. Вера в происходящее вмиг укоренилась в моем мозгу. Все вокруг было настоящим, все на самом деле происходило со мной. Я не мог объяснить причину своей веры, но это было так!

Из отражения на меня глядел младенец.

Это был я!

Мама и папа не были шестиметровыми, ванна являлась обычной кроваткой, меня не держали пленником, а укутали меня не как младенца.

Я и был младенцем!

– Наш маленький Леонас. – Отец убрал шлем в сторону и взял меня на руки.

Размышлять над дальнейшими своими действиями долго не пришлось. Я в роддоме, и, судя по тому, что меня только представили отцу, мне был день отроду, максимум два!

Настало время абсолютной, всеобъемлющей, неподдельной дикой панике.

– ААААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!! – на этот раз произнесенное полностью отвечало тому, что исходило из моего рта.

Мне шуба.

Песец.

И, кстати, я снова обделался.

2 глава

1 Месяц

Последний месяц оказался худшим в моей жизни.

Подчеркну, худшим! И это притом, что я пять лет провел в тюрьме, где, во время принятия душа, твое мыло частенько оказывается на полу. И человек семь, затаившись, ждут, пока ты его поднимешь.

Я обделывался каждые два часа. Если пеленки меняла мать – я кое-как это терпел.

Но когда через раз за дело брался отец, я чуть не сгорал от злости и стыда. Зачем мужику добровольно возиться с пеленками, когда рядом есть жена? Не понимаю.

Меня раздражала каждая секунда, проведенная в этой гребаной кроватке. Я не мог делать ничего, кроме как лежать укутанный в простыню. Каждый раз засыпая, я мечтал проснуться от этого кошмара в своем взрослом теле. Но, просыпаясь, видел всю ту же кроватку, и нюхал пропитанную дерьмом пеленку.

Этим кошмар не ограничивался. Мать регулярно норовила впихнуть мне в рот свою грудь.

Ничего не имею против женской груди, тем более такой молодой и упругой. Но, люди, это же родная мать! Такими делами можно напрочь сгубить мою, и без того расшатанную, психику.

Отвертеться от кормления было нереально. Сил не хватало даже на то, чтобы сомкнуть губы. А едва в рот проникал сосок, как оттуда начинало течь молоко. Да, признаюсь, вкусовым рецепторам младенца, в чьем теле я застрял, молоко очень даже нравилось.