Добро пожаловать в чудо

– И что же это за плата? – насторожился Дубков – но так неохотно, лениво насторожился. Силы куда-то подевались. Ужасно хотелось не шевелиться, а ещё лучше поспать.

– Плата отнюдь не велика. Здесь грустно и одиноко. Поговори с нами, путник. Расскажи историю из жизни. А мы с костром послушаем.

– Не обязательно говорить вслух, ты можешь просто думать про неё, – внезапно добавил второй нищий – каркающим, хриплым голос, словно он так редко пользовался им, что почти разучился произносить слова. – Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным.

“Так даже проще”, – сонно думал Саша.

Не говорить. А просто вспоминать, постепенно проваливаясь в дрёму и слегка неуютное тепло костра. Вспоминать – и смотреть в прорезающее тьму пламя. Он послушно перебирал детские впечатления, словно разноцветные камешки: счастливые, грустные, яркие, блестящие, поблёкшие.

Костёр разгорался ярче, будто жадно впитывая истории. Он даже сменил зелёный окрас на положенный ему оранжевый. Хотя в этом Саша был не уверен – возможно, это было частью сна, в котором он всё глубже увязал.

Дорожка, вымощенная историями его жизни, осыпалась за спиной, стоило оставить очередную пядь позади. Но впереди оставалось ещё много камней. Крупные – на поворотах и изгибах, мелкие – там, где она уверенно стремилась вперёд. Всё, из чего складывался его мир – день за днём.

– Эй! Проснись! – кто-то тряс его, пытаясь украсть приятную негу. – Ну проснись! Дядя Саша!

Знакомый голос, но Дубков отмахнулся от него.

– Похоже, нам нужна грубая мужская сила.

Оглушающей, от души пощечины в собственном сне он ожидал меньше всего. От неожиданности Дубков споткнулся и прервался на полумысли.

– Так ты не один? – взвился бродяга. – Был неправ, вспылил. Прошу дать возможность загладить, искупить. Всё, ушел.

В мгновение ока всё исчезло: ни призрачной платформы с двумя скитальцами, ни жаркого костра, даже мороз исчез. Вернее, холод по-прежнему присутствовал, но уже не пробирал насквозь. Дубков заморгал и открыл глаза. Над ним нависли Гоша и Алиса. Ныли ушибленные во время падения рёбра, ужасно болела голова, а щека, казалось, и вовсе распухает.