Кинжал Гая Гисборна

Прибежав на место, я увидел её лежащей у крыльца со стрелой в спине, окровавленную и умирающую. Все её зелья и книги сгорали в пожаре, устроенном Робином Гудом, который со своей шайкой только что скрылся в лесу. До сих пор я не понимаю, как он мог промахнуться и не убить её одним выстрелом…

Но колдунья оказалась куда могущественнее, чем разбойник себе представлял. Её силы хватило на два проклятия: одно, обрекающее всех, находящихся в деревне и её окрестностях, здесь же и оставаться, и второе, запрещающее Робину Гуду и его шайке входить в дома.

Перед смертью колдунья всё же успела передать оружие, кинжал, с помощью которого можно убить Робина, но дала она его не мне. Думая, что не доживёт до моего прихода, она вручила кинжал соседскому мальчишке, прибежавшему на помощь. Гаю.

Мне же она, до последнего сомневаясь, протянула три последних пузырька зелья бессмертия, которое почти сравняло меня в шансах с врагом. Я тут же выпил один. Колдунья умоляла меня мудро распорядиться остатками и приложить все силы, чтобы они были использованы только в случае необходимости.

Но загвоздка оказалась в том, что кинжалом мог воспользоваться только один человек – тот, кому он был передан, и пока этот человек жив, кинжал станет проявлять силу только в его руках. Поэтому я вынужден был сделать Гая своим помощником, обучить и дать ему выпить зелье.

Вообще-то колдунья просила меня подождать, пока Гай состарится и умрёт – тогда кинжал потерял бы хозяина и был бы готов к новым рукам. Но столько ждать я не мог – Робин, обезумевший от ярости, обрушился на деревню, жители который отнюдь не были бессмертными.

Мы долго готовились к нападению на разбойников, но когда наконец вышли в лес, нас постигла неудача. Робин сумел отнять кинжал.

До сих пор он спрятан где-то в лесу, а мы не можем его найти. В этот раз казалось, что теперь-то мы почти наверняка узнали, где Робин хранит свои сокровища.

Шериф закончил свой рассказ и залпом опустошил третий по счёту стакан.

– Вот такая у нас история длиной в семь веков.

Йован скривился в судорожной ухмылке. Он не чувствовал ничего – ни удивления, ни злости, ни страха. Было лишь одно – ощущение ужаснейшей нелепости услышанного.