Вспомни меня, когда увидишь первый снег

Впервые за долгое время мне стало стыдно за свои слова, поступки. Это ужасное чувство.

В палату вошли доктора. Они говорили что-то про мое состояние, про рак, про осложнения, но я не мог сосредоточить внимание на их словах. Я смотрел в эти покинутые и отстраненные глаза Миллер. Она наблюдала за каплями дождя на окне, провожая каждую взглядом. Будто это не я умираю, а она. Как будто ей есть какое-то дело до меня. Я не верю. Никогда ей не поверю.

– Мистер Хартман, у нас для вас грустные новости. – Я перевел взгляд на одного из врачей.

 – Мы говорили вам, что у вас в запасе около полугода, но произошли изменения. К сожалению, не утешительные. Вам осталось жить примерно два месяца.

– Как?!—вскрикнула Ракель. Она прижалась к Лили, и сестра положила руку на ее сгорбившуюся спину.

– Нам очень жаль, но терапия и препараты не помогают вам бороться с раком. Мы сделали все, что могли. – Это были последние слова, которые я услышал от врачей, прежде чем они оставили рыдающих мать и сестру, задумчиво грустную Миллер и безнадежно больного меня.

Я запрокинул голову назад и посмотрел в скучный белый потолок. Мне не верится, что времени осталось еще меньше. Два месяца. Доктора говорят, что им жаль, но это не так. Они говорят так, чтобы не выглядеть эгоистами и проявить наигранное сочувствие. По крайней мере, даже если им и правда будет грустно после моей смерти, то недолго. У них было, есть и будет еще столько же пациентов, больных раком, которых они не смогут излечить. Они скажут еще сотни или даже тысячи раз одну заезженную, как старая пластинка, фразу: «Нам очень жаль.

Мы сделали все, что могли».

Но у моей семьи не будет еще столько же больных. Я у них один. И когда меня не станет, им будет не за кем ухаживать, не о ком заботиться. Я не знаю, что будет с Ракель, с Лили. Становится страшно от одной лишь мысли, что они не смирятся с моим уходом. Но один человек точно будет в порядке. Тот, кто сейчас не плачет во весь голос, не пытается меня подбодрить, не стоит рядом и не держит меня за руку.

Тот, кому все равно. Я для нее ничего не значу, как и она для меня. А вот моей семье она дорога, она сможет им помочь, когда меня не станет. Как ни странно, Миллер – единственный человек, который не будет меня вспоминать, но теперь в этом можно найти выгоду.

Меня выписали через пару дней, убедившись, что мое состояние не ухудшится, и отпустили домой умирать. Мне отменили курсы облучения и терапии, так как толку от них нет.