Раб. Книга 1. Чужая боль

Ну да, не положено рассказывать о пожеланиях и прегрешениях предыдущих хозяев.

– Давай уже поговорим, – предлагаю, указываю на кресло. Поднимается, наконец-то надевает халат, подвязывает пояс и садится, куда было приказано.

– Не вскакивай, – предупреждаю. Кивает. – Сейчас я возьму пульт и уберу его. Не дёргайся.

Он снова кивает, сжав зубы так, что на скулах выступают бледные пятна. Ничего не говорю. Бесполезно пока.

Осторожно беру пульт, показываю ему – но он лишь сжимается, ожидая, видимо, что начну пробовать.

– Смотри, беру, кладу в сейф, чтобы случайно никому чужому не попался.

Он, словно не веря, смотрит, как я убираю орудие изощрённой современной пытки, а заодно и папку с документами.

– Что, даже не попробуете? – недоверчиво буркает.

– А надо? – интересуюсь.

– Некоторым мало видеть человека на коленях или на брюхе, зато когда он выгибается в приступах боли – в самый раз.

Видимо, мне не удаётся удержать брезгливую гримасу:

– Не меня.

В его глазах мелькает удивление. Хоть немного осмелел. Прощупывает.

– Послушай, – сажусь в соседнее кресло. – Я могла бы отпустить тебя на волю, но ты не выживешь. Сам знаешь, у бывшего раба и без того дорог мало, а уж с твоим послужным… Да ещё и на Тарине…

Опускает голову, после буркает:

– Отпустили бы, это были бы мои проблемы.

– Пока тебя не поймали бы очередные работорговцы. Вашего брата отлавливают только так. Вас слишком легко сломать.

– А тебе-то что? – вскидывает голову, и куда только «госпожа» подевалась? Предпочитаю не заметить перемену в обращении, пусть разрядится, может, полегчает.

– А мне жаль, – отзываюсь. Снова пунцовые щеки, сжатые зубы. Дура, ну зачем, зачем добиваешь? Привыкла с равными общаться, которые всегда ответить могут? А этому, небось, жалость уже поперёк горла, особенно когда приходится специально унижаться, чтобы вызвать её, и как погано должно быть внутри…

– Поверил, уже, – бурчит.

– Это проверка, да? Простите, госпожа… – дёргается было сползти с кресла, но я опережаю:

– Не вздумай! Сядь где сидишь.

Антер покорно опускает голову.

– Ничтожный раб смиренно просит прощения, – произносит.