Когда любить нельзя…

Илья недовольно кряхтел, пытаясь освободиться, но Мария держала его крепко и смеялась:

– Попался, попался!

Заметив, что Илья собирается заплакать, Мария ослабила объятия и сказала ему серьезно, кивая на свою одежду:

– Смотри, Илюша, я вся мокрая, мне нужно переодеться.

– Мокая, – подтвердил Илья, пошлепав ладошкой по влажной ткани на ее груди.

– Пойдем, переоденем меня? – спросила его Мария.

– Посли, – согласился малыш.

Мария повернулась лицом к берегу, и, прикрываясь, насколько это возможно, телом Ильи, направилась в сторону отца Кирилла, рядом с которым лежала ее сумка.

Отец Кирилл играл с Олесиком в машинки. Заметив, что Мария с его сыном идут к ним, отец Кирилл поднялся навстречу и протянул руки, чтобы забрать Илью. Мария быстро отдала ему ребенка, и, метнувшись к сумке, схватила ее и прижала к своей груди.

Отец Кирилл удивленно посмотрел на нее, и ей пришлось, краснея, объяснить свои действия:

– Мне нужно переодеться…

Отец Кирилл, мельком бросив взгляд на ее грудь, кивнул и поспешно отвел глаза, смутившись, похоже, не меньше Марии.

«А ведь ему тяжело, – подумала Мария, пробираясь вдоль берега к кустам, где можно было бы незаметно переодеться. – Супруга его умерла полтора года назад, и вряд ли у него за это время кто-нибудь был. Здесь, в деревне, он, действительно, очень на виду, да и положение его вольностей не позволяет – за „прелюбы деяние“, кажется, сана лишают».

Стянув с себя мокрую одежду, Мария быстро переоделась, натянув на еще влажное тело широкую кофту с юбкой. Белье она решила надеть потом, по пути, в машине, когда отъедет куда-нибудь подальше от деревни.

И тут Мария неожиданно поняла, что ей совершенно не хочется отсюда уезжать. Эта долина, отгороженная от внешнего мира высокими холмами, вдруг представилась ей тем самым прибежищем, которое позволило бы ей немного прийти в себя… И отец ее здесь вряд ли найдет.

Задумавшись, Мария медленно возвращалась к пляжу.

Услышав радостные возгласы детей, она подняла глаза и увидела, что отец Кирилл уже одел их, и они ждут ее, готовые к обратной дороге домой.

Олесик, прислонясь к широкой отцовской груди, осоловело помаргивал длинными ресницами.