Зима отчаяния

Ее последним местом жительства в столице значился ваш адрес, – князь спокойно покуривал, – вы опознавали ее тело в морге.

Труп девицы Дорио, пропавшей на Пасху, выбросило на берег Васильевского острова в середине лета.

Дверь скрипнула, князь поднялся. Сабуров последовал его примеру. Барышня из библиотеки сменила гарибальдийский жакет на не менее смелое платье, напомнившее Сабурову иллюстрации к рыцарским романам. Легкие рукава лазоревого шелка падали складками к расшитому бисером поясу.

– Такой цвет ей тоже идет, – отчего- то подумал следователь, – у нее синие глаза, как у князя, – Дмитрий Аркадьевич радушно сказал:

– Позволь тебе представить, Софи, – девушка остановилась, – господин Сабуров из столичной сыскной части.

Моя сестра, – обратился он к следователю, – княжна София Аркадьевна Литовцева.

По дороге домой Сабуров зашел в писчебумажный магазин Шаре на Невском проспекте. Он мог купить все нужное в лавках Гостиного Двора, однако у Шаре не торговали подделками.

Сабуров предпочитал настоящие фаберовские карандаши. В Гостином Дворе часто продавали товар, лепившийсяв подвалах Хитрова рынка. Московский фабер строгали из дешевого дерева, а грифели в нем всегда ломались.

У Шаре продавали немецкую чертежную бумагу и любимые Сабуровым черные коленкоровые блокноты. Шаре получал и западные книжные новинки. Сабуров не устоял перед очередным томом Габорио, однако пока он велел себе отложить «Дело вдовы Леруж» подальше. Во время расследования Максим Михайлович не позволял себе отвлекаться.

Он никогда не признался бы сослуживцам, что читает Габорио.

– Но я и о Достоевском не говорю, – хмыкнул Сабуров, – потому что у нас интересуются только очередными томами судебного уложения.

Ноябрьская книжка «Русского Вестника» тоже лежала неразрезанной. Сабуров помнил последние строки из августовской части романа.

– Увидите, какой я складный человек, – пробормотал следователь, – увидите, что со мной еще можно жить, – его отчего- то замутило.

Сабуров отодвинул стакан дешевого кофе.

Он забежал и в мелочную лавочку на углу своего переулка на Песках. В закрывающейся булочной по соседству немец по дешевке отдал ему последние куски творожного пирога. Сабуров сунул пергаментный сверток между окнами. Кухня в квартирке была стылой. Ночью термометр падал ниже нуля по Цельсию.

Из экономии Максим Михайлович растапливал выложенную белым кафелем печь- голландку только в кабинете, служившем ему и спальней.