Одиночное плавание к острову Крым

Пусть апельсины едят и на цветочки любуются.

Ладно! Нянечкам, так нянечкам. – Проворчал муж беззлобно. – Наташка, ну, как хоть все, а? Тебе больно было?

Ну, ты даешь! – Шикнула на него Наталья. – Разве можно такое вам рассказывать? Ты тут в обморок упадешь! Или вообще свалишься вниз с тележки!

А как бы посмотреть, а?

Да я еще и сама не видела! Ну, видела, но не помню. А кормить первый раз только завтра принесут! Дома насмотришься! Все, уходи, вон, дядька уже машет тебе. И больше этого не делай, ладно?

Наталья потянулась поцеловать мужа, и Марина отвернулась, чтобы не смущать их.

За окном тихонько щелкнул какой-то механизм, и Наташкин муж помахал всем – «Пока!». Его взъерошенная макушка дрогнула и скрылась под окном. Наталья еще посмотрела немного вниз, потом махнула ладошкой, и отошла от окна.

Эту лохматую макушку Наташкиного мужа Марина всегда вспоминала, когда ей было особенно одиноко. Обидно было до чертиков, что к ней никто в окно не забирался с апельсинами и цветами.

И она так легко не отказывалась от них в пользу больничных нянечек. Ах, как ей хотелось вот так же просто сказать лохматой макушке в окне, что им нельзя есть апельсины, потому что у малышей может быть аллергия, а цветы нельзя, потому что антисанитария!

Но ей так сказать было абсолютно некому. Марина весь вечер пролежала тогда, отвернувшись носом к стенке, как их третья соседка по палате, и даже всплакнула без звука, закусив до боли фалангу указательного пальца на правой руке.

Наталья не понимала, что происходит. Она присела на краешек скрипучей больничной кровати с продавленной сеткой, в которой точно в гамаке, утонув по центру, лежала Маришка, и тихонько поглаживала ее по плечу. На нем ясно выделялись два аккуратных пятнышка – следы от детских прививок, из-за которых хрупкая Маришка сама выглядела обиженным ребенком. Наталья ни о чем не расспрашивала свою новую подругу.

А ночью Марину прорвало. Не смотря на трудный и длинный день, им не спалось.

Они устали считать слонов и баранов, уставившись в едва схваченный тенями потолок больничной палаты – за окном висели белые питерские сумерки.

Нат, ты не спишь? – Заговорила Марина, сначала шепотом, словно пробуя плотную тишину, потом – в полголоса, так, что Наташе не пришлось прислушиваться к словам.

…И что, ты так больше о нем и не знаешь ничего? – спросила Наталья, когда ее новая подруга закончила свой печальный рассказ.

Нет, конечно.