Последний вздох Аполлона

Не те штрихи, не те сюжеты. Не быть ему Винсентом Ван Гогом, которого он боготворил…

Барон Стааль, очевидно, посчитал, что сделал для сына всё, что мог, и умыл руки. Митя внезапно осознал свою никчемность. Ни единой душе в целом свете не было до него дела, его никто не любил. Перед Рождеством он купил пузырек с мышьяком и много дней носил его в нагрудном кармане пиджака, пока в конце концов не понял, что ему не хватит духу убить себя. Даже на это он не способен. Жалкий трус. Неудачник. Когда отчаяние захлестнуло его с головой, одна неожиданная встреча изменила всё.

Год спустя Митя вернулся в Царское Село и получил место учителя рисования в Николаевской гимназии. Он увез из Лондона несколько зарисовок Вестминстерского дворца, сборник сказок Оскара Уайльда с заложенным между страницами листом платана и образ, нет, скорее голос Калверта Найтли. Тихий, как утро в осеннем саду. Глубокий, как Темза под Тауэрским мостом. Митя боялся, что время сотрет из его памяти черты лица, столько раз мелькавшего в толпе на художественных выставках, но этот голос он узнал бы из миллиона других голосов.

В столичном светском обществе говорили, что Калверт Найтли чертовски богат. Его дед был джентри – мелкопоместным дворянином, получавшим доход от сдачи в аренду земель в графстве Сассекс. После смерти отца Калверт унаследовал процветающее поместье неподалеку от Брайтона и опеку над младшей сестрой Кэтрин, которая только начала ходить, когда молодой джентльмен окончил Оксфордский университет и обосновался в Лондоне.

С тех пор прошло шестнадцать лет, а имя Найтли стало синонимом острого пера. Две его страсти – к живописи и к расследованиям – удачно вылились в занятие журналистикой. Он писал статьи для дешевой, рассчитанной на массового читателя газеты «Дэйли Телеграф», как нельзя лучше подходившей Найтли с его скандальными заметками. Разумеется, гонорар его мало заботил. Блестящий ум, образный язык и несомненный талант быстро снискали ему известность не только в Англии, но и за рубежом.

Найтли много путешествовал, коллекционировал картины и писал о непонятном современном искусстве и чудовищных преступлениях девятнадцатого века. Растущая популярность сообщала его неброской внешности своеобразную привлекательность. Многие сходились во мнении, что возраст только красит журналиста: и женщины, и мужчины одинаково поддавались его обаянию.