Последнее небо

Айрат выходил из сонного транса, когда громкость голосов превышала допустимый с его точки зрения уровень. Недовольно открывал глаза. Обычно этого хватало, чтобы спорщики сбавили тон.

Еще на Веронике Азат наградил кличками почти всю роту, без малого девяносто человек. Прозвища у него, надо признать, получались меткие и прилипчивые. Сам он нисколько не возражал против Пижона, Айрата же почти сразу начал именовать Айда-пину. Это безграмотное, зато наиболее часто употребляемое Айратом словосочетание очень точно отражало его сущность.

Вместо «пину», конечно, следовало бы говорить «пну», но Айрат переучиваться упорно не желал, вполне резонно объясняя, что пнет он или пинет, результат будет один. И слова с делом расходились у него редко.

Айда-пину довольно быстро превратилось просто в Пину, а потом в «Пенделя», однако изменение прозвища не смягчило норова, так что даже во время наиболее ожесточенных дискуссий Айрата старались не раздражать.

В пластиковую переборку аккуратно, но громко постучали, и спор прервался сам собой.

Постучаться перед тем, как зайти в переполненную гудящую голосами каюту, могла только Ула Экнахталь. Эта в общем довольно нахальная дама в некоторых вопросах была деликатна до абсурда.

Фюрер сорвался с койки и распахнул перед гостьей дверь.

– Привет, мальчики! – небрежно бросила Ула, мимолетно пробежав взглядом по притихшим десантникам. – Все ругаетесь? Все о глупостях? Пендель, ты бы разгонял их, что ли? Лонг, можно я сяду?

Она устроилась на койке Лонга, покосилась на Пижона и тоже сложила ноги калачиком.

– Через полчаса прыжок, – сообщила будничным тоном. – Как у вас с боевой готовностью?

– А у вас? – поинтересовался Фюрер.

Ула пожала плечами:

– А что у нас? Бегают эти в форме, сотый раз рассказывают, кому где быть и что куда пристегивать. Здесь не бегают?

– Здесь один раз объяснить достаточно. Нам и объяснили. Еще до полета.

– Ну да. У вас дисциплина. – Ула хмыкнула. – Сколько раз прыгала, всегда одно и то же: сначала пугают, потом сообщают, что полчаса уже, как в «подвале» идем.

– Что, прыжок обычно не заметен? – с делано безразличным видом спросил Лонг.

Ула тряхнула рыжими кудряшками:

– Совсем. Если, конечно, он проходит нормально. А если ненормально, так все равно смысла нет пристегиваться.

Пижон поправил подушку и улегся на койке, здраво рассудив, что никакие разговоры о прыжке личного опыта все равно не заменят, а посему последние полчаса можно просто молча полежать.