У мести горький привкус

– Ты сама-то себя слышишь, Шин? Разыгрывать спектакль перед отцом, будто я покаялся? Это полнейший бред!

– Надо всего лишь подыграть отцу…

– Я не стану этого делать! – отрезал Алексис тоном, не терпящим возражений.

Оттолкнув его от себя, Шинед поднялась и начала расхаживать по небольшой комнате взад-вперед, а потом и вовсе стала мерить помещение шагами по периметру. Когда она намотала порядочное количество кругов, то внезапно остановилась перед братом и взмахнула руками.

– Алексис, почему ты такой упрямый осел?! Всего-то надо сделать вид, что ты осознал степень своей вины!

– Но я не чувствую за собою никакой вины! Почему мне надо притворяться и разыгрывать из себя какого-то другого? Вот он я! Единственный и неповторимый! Таким я когда-нибудь и умру!

– Мы бессмертны, и ты это знаешь, – напомнила Шинед.

– Нам преподносят эту информацию, да. Но достоверно ли это?

– Ты не выносим, Алексис! Ты ставишь под сомнение все, о чем тебе говорят!

– Разумеется, Шинед. Я же философ.

– Мой младший брат – и вдруг философ? – Шинед расхохоталась, но это был не обидный смех, а скорее задорный. – Оказывается, я плохо знаю тебя, мой милый братец!

Им хотелось поболтать беззаботно, как раньше, еще и еще, однако снаружи послышался предупредительный стук в дверь. В проеме отворившейся двери появилась голова толстого охранника.

– Прошу вас заканчивать приватную беседу, время вышло!

Подарив ему одну из своих лучших улыбок, Шинед попросила выделить им еще пару минут. Охранник одобрительно кивнул.

– Хорошо, две минуты. Отсчет пошел! – И голова скрылась за плотно захлопнувшейся дверью.

Шинед упала перед братом на колени, ничуть не страшась своего, возможно, унизительного положения.

– Прошу тебя, Алексис, покайся перед отцом, пусть картинно, формально, пусть это ничего не решает…

– Как раз решает! – возразил брат.

– Здесь другое дело. Тогда отец отпустит тебя из-под ареста, твое затворничество прекратится.

– Напротив, сестричка, дело то же самое, – снова возразил Алексис. – Для меня ситуации одинаковые. Повторяю: я не хочу притворяться, не буду ни перед кем раскаиваться, не стану угождать всем и всякому. – В нем явно проснулся упрямый юношеский максимализм.