Водонапорная башня

Что-то мокрое и холодное шлепнулось на мой лоб, и я в одно мгновенье очутилась в знакомом интерьере.

– Ой, горе мне с тобой, горе, – причитала сидящая возле меня бабушка, придерживая мокрую тряпку на моем лбу.

– Он пел, ба, для меня пел, – бредила я.

– А че бы ему не петь? Дом, машина, денег полно, катаются с места на место, – ворчала она.

– Ты не понимаешь! Для тебя хоть когда-нибудь кто-нибудь пел?

– Что еще за вопросы? Спи давай, – резко ответила бабушка и погрустнела.

Я сняла с головы холодный компресс и отвернулась к стене.

Все, кроме моих мыслей. Мне казалось чудовищно несправедливым, что мир, который помещала моя душа, и, который был невообразимо многообразен и прекрасен, был по сути никому не интересен, кроме меня самой. Как так? Ведь я умею чинить велосипед, подолгу висеть на воротах, нырять солдатиком и выкапывать шалаш в стоге сена.

Соль от выступивших слез обожгла раздраженные пылающие щеки. Я промокнула их о грубый хлопок подушки и вскоре начала проваливаться куда-то глубоко, возможно в бабушкин погреб, сырой и холодный. Температура спала.

Конфеты

“Согласно бюро метеоцентра, погода обещала быть ясной и солнечной, температура воздуха – двадцать восемь – тридцать градусов по Цельсию, вероятность осадков низкая”, – сообщила женщина по радио тоном зазубрившей урок пятерочницы.

День звал. Оставаться в постели дольше было просто немыслимо. По дороге до кухни я успела впрыгнуть в свои шорты и убрать нечесаные волосы в хвост. Бабушка, услышав мой бодрый топот, замерла и уже приготовилась щупать мой лоб. Я вбежала в кухню.

– Скачешь? – с улыбкой произнесла она и, опустив руку мне на лоб, остановила меня, как шлагбаум.

– Доброе утро, – ответила я, уставившись на аккуратную стопку блинов на столе.

– Вот испекла, – застенчиво сказала бабушка.

Контрольный осмотр был успешно пройден, и меня ждал праздничный завтрак.

– Ешь давай, – дала бабушка сигнал к старту и поставила на стол банку свежего клубничного варенья.

Я выедала в румяных блинах три дырки, наподобие глаз и рта, и, приподнимая над тарелкой, трясла их в воздухе, озвучивая разными голосами. Блины то буквально рвались от хохота, то, съеживаясь в комочек, плакали клубничными слезами.