Опрокинутое небо

Гораздо важнее объяснить, какие последствия имеет человеческая глупость и чем все закончится, если она продолжат так развлекаться. А еще – что она всегда, что бы ни случилось, должна идти к нему. Он разберется.

Женька слушала молча, сцепив пальцы в замок и ни разу не перебив.

– Мне в следующий раз могут не назвать цену за тебя, – вздохнул Илья. – Остановись. Вы ничего такими методами не добьетесь, это бессмысленно. И может так оказаться, что я не смогу помочь. Против чего вы бунтовали?

– Ты… согласился работать с падальщиками? – каким-то помертвевшим голосом произнесла Женька, не обратив внимания на заданный вопрос.

 – С падальщиками?

– Жень! Ты меня слушала? Тебя бы на исправ…

– А как же мама? – перебила Женька. – Ты маму предал.

Слова застряли в горле, разом перекрыв дыхание, и Илья судорожно сглотнул. Женька, бросив ему в лицо обвинение, молчала. Только замерла с неестественно прямой спиной на самом краю сиденья.

– Лучше, если бы они тебя взяли?

– Да. Я знала, что так может быть, и что рано или поздно мне придется прятаться.

И что я могу не успеть спрятаться. Знала, понимаешь? И что ты считаешь, что надо сидеть и не высовываться, я тоже знаю. Это твое право – так думать. А мое – по-другому. Я считаю, что надо драться. Чтобы они не могли просто так убивать. Мама погибла, потому что все молчали, потому что их не касается. Ведь стучат в соседнюю дверь, а не к ним. Они такие, как ты. Вы отворачиваетесь к стенке, когда они идут. Боитесь. Я не хочу быть такой. Я не просила тебя помогать, особенно так.

Женька не кричала, не пыталась что-то доказать, просто… информировала. Слова падали как булыжники, беззвучно зарываясь в ил, – не сдвинуть, и не исправить.

– Илья, откажись. Пожалуйста. Или я пойду в полицию и признаюсь, что там была я. Напишу заявление.

Илья встал, зло смахнул висящие в воздухе экраны и уставился на Женьку.

– Можешь идти. Контролировать тебя не буду, запирать – еще глупее. Я завтра ухожу в любом случае, пойдешь ты или нет.

– Илья!

Илья развернулся и молча пошел к выходу.

Как погибла мама, он узнал от отца. Тот, в очередной раз раздобыв дозу «мурены», сидел на кухне, буравя стену бессмысленным взглядом. И говорил, не замечая присутствия сына. А потом заплакал, бессвязно бормоча, что он трус, что должен был пойти разобраться с падальщикам, а не брать компенсацию.

Илья пять лет был уверен, что его мать пожертвовала собой во имя Города, и даже гордился этим.