Не нарушая тишины

Губы его при этом расплылись в ухмылке, исполненной замешательства. Он коротко взглянул на своего приятеля.

Тот сделал шаг в сторону, и я увидела в его руках перочинный нож.

– Так вы любовнички, да? – театрально расхохотался он. – Анька влюби-и-илась!!!

– Дурак же ты! – поморщилась я.

– Вали-ка, – повторил первый хулиган, – а то тоже получишь!..

– А давай, – сказала я, подошла к хулигану, отпихнула его и заслонила собой худощавого мальчика. – Давай! – с вызовом повторила я, впившись холодным, твердым взглядом в глаза парня.

Тот растерянно уставился на меня.

Второй же мешкал недолго. Вернувшись на свою прежнюю позицию, он направил лезвие ножа к моей правой руке и зацепился его острым кончиком за ткань моей куртки. Я бесстрастно следила за его действиями, не шелохнувшись от этого прикосновения. Кончик ножа двинулся вниз, сделав небольшой разрез на рукаве.

– Еще хочешь? – лезвие ножа вдруг оказалось у самого моего лица.

– Давай, – не изменила своей бесстрастности я, прямо глядя в серые глаза парня.

– Да ну их, – выплюнул второй. – Пойдем отсюда. Пойде-ем! – повторил он, заметив, что его приятель медлит.

Небрежно и неумело сплюнув, парень убрал от моего лица нож и отступил.

– Никому ни слова, поняли? – угрожающе проговорил он.

Ни я, ни парнишка за моей спиной ничего не ответили. Хулиганы ушли. Я обернулась к мальчику.

– Идем домой? – обратилась я к нему.

– Спасибо… – сказал он мне едва слышно.

Я кивнула, принимая благодарность. Парнишку звали Володей Мещерским.

В классе он был одним из тех, кто подвергался насмешкам и даже насилию. Тихий, молчаливый, сообразительный, он был слабо развит физически, никогда ни с кем не вступал в спор и никогда не отвечал на выпады. Мне всегда было жаль его: этот мальчик пробуждал во мне какое-то материнское стремление защитить. И я защищала его, защищала открыто, с вызовом, не страшась риска впасть в опалу.

В шестнадцать лет Мещерский признался мне в любви – так чисто и искренне, что это его признание даже зацепилось за мою память и стало подобием примера того, как звучат слова настоящей любви.

Признание это сделалось шаблоном, на который наложились многие и многие другие. С того дня прошло семнадцать лет. О Мещерском я почти не вспоминала.

5

Он стал мне сниться в последние пару лет. Почти каждую ночь я видела во сне его: ему шестнадцать, темноволосый, длиннорукий, худощавый. Он говорил со мной, смотрел на меня; я слушала, касалась его невзначай.