Свод небес

 – Прости мне мою навязчивость, – сказал он, выдержав короткую паузу. – Я просто очень скучаю по тебе…

– Если бы это было так, ты бы приехал, – с упреком выпалила Марфа и тут же осеклась, испугавшись, что Филипп передумает и приедет к ней. – Впрочем, я сама скоро вернусь домой… – быстро добавила она.

Но мысль о возвращении в Москву казалась Марфе невероятной, даже неестественной, словно не было его, этого города, с его тоскливыми дворами, серыми улицами, безликими кварталами и неулыбчивыми людьми. Прелесть Алтая, необъятный простор, окружавший сбывшееся желание сердца, создавали ощущение чего-то бесконечно-прекрасного, словно вечно будут и этот самозабвенный восторг, и неудержимая страсть, и обволакивающее чувство осуществленности самых несбыточных грез.

Стремительность, с которой развивались отношения между Мелюхиным и Марфой, казалась им самим естественной, будто всю свою жизнь они ждали этой встречи, ждали возможности одарить друг друга неисчерпаемым светом любви и хранили в себе его, чтобы теперь излить поток восторженных взглядов и ласк.

Они почти не говорили друг с другом, разве только изредка перекидывались парой фраз о непостижимости путей судьбы, о странности переплетений человеческих жизней и о своей встрече, случайной, а оттого закономерно-правильной.

Их отношения, яркие для них самих, оставались нераскрытыми для других, и оттого их связь доставляла им особое, острое удовольствие. Их тайна, явная и откровенная для них, оставалась загадкой для окружающих. По крайней мере, так думали сами Мелюхин и Марфа.

При посторонних они держались спокойно, как старые приятели, не слишком соскучившиеся друг по другу, на деле же трепеща от волнения и желаний.

Жена Мелюхина, по его словам, обладала слабым здоровьем и совершенно расстроенными нервами, отчего часто мучилась головными болями, а особенно – болями в ногах, и нередко не спускалась к завтраку или ужину. Мелюхин характеризовал жену как довольно истеричную женщину, которая, к слову, была незлоблива и незлопамятна. На замечание Марфы о том, что Таня показалась ей спокойной и даже скромной девушкой, Мелюхин ответил, что таковой она, быть может, и являлась бы, если бы не травма, которая мучила как ее тело, так и душу.

В порыве сентиментальной откровенности Мелюхин признался, что женился на Тане потому, что она, красивая, гордая, но совершенно слабая и беззащитная, вызвала в нем чувство жалости, и у него возникло желание спасти ее, вызволить из того замкнутого круга, в котором она была.