До встречи в раю

Казалось, что даже цвет глаз поменялся, он вообще стал каким-то другим. Слезла маска неотесанного дурачка, и я увидела перед собой доброго, заботливого и вежливого ценителя прекрасного. Он обнял меня за плечи и тихо, в самое ухо прошептал.

– Знаете, с Вашим складом психики, я думаю, что Вам не стоит смотреть больше одной картины за раз. Это может вызвать необратимые последствия. Я Вас не пугаю, но я думаю, что лучше нам выйти на улицу. Да, извините, забыл представиться – Илья.

– Домашев? – вдруг осенило меня.

Тут я спохватилась и занервничала.

– Но ведь билет дорогой. Сколько же я оставлю здесь денег, если буду приходить и смотреть по одной картине?

– Я думаю, что дело поправимое. Я могу договориться с билетершей, тетей Ниной, и она будет пускать Вас бесплатно. А можно сделать ещё проще, посмотреть картины в моей мастерской. Да и если вдруг Вам станет не по себе, я смогу оказать первую медицинскую помощь. Минералка, виски, бренди, небольшой диванчик, чтобы прилечь, если закружится голова.

Образ милого и сердечного юноши рушился на глазах, являя мне обычного обольстителя, расставляющего сети для очередной доверчивой жертвы. Мой взгляд потускнел, но Илья словно прочел мои мысли.

– Ради Бога, назовите свое имя, так нам будет проще общаться.

– Арина.

– Милая, чудесная Арина, я вовсе не стремлюсь хитростью затащить Вас в свою мастерскую, напоить и предаться безобразным оргиям. – он громко расхохотался, видимо представив себе эту сцену. – Нет, вовсе нет, – его голос стал мягче.

– Просто я знаю, как мои картины влияют на некоторых людей. Благодарение Богу, не на всех. Как раз на очень немногих. Если бы они так влияли на всех, то все психушки были бы переполнены людьми, посетившими мои выставки, а в психиатрии появился бы новый термин «синдром Домашева», ушлые доктора защищали бы диссертации, изучая его, а мной занялись бы соответствующие органы. Не слишком мрачная картина получилась?

– И все равно, Илья, почему они так действуют не на всех? Что с нами не так?

– Это вопрос чувствительности, я бы даже сказал сверхчувствительности.

Большинство людей после выставки подходят и хамовато так говорят: «Редкостная мазня, хаос какой-то, двоечником что ли был?» Они выросли на Шишкине, Айвазовском, им все должно быть понятно. Вот мишки на дереве, вот кораблекрушение или бурлаки на Волге. Для них уже Ван Гог или Гоген – это что-то расплывчатое, размытое и оттого непонятное, нет сюжета, персонажей.