Шут и слово короля

Хоть и не принято как-то, чтобы к ним лекари ходили, кому суждено выздороветь, и так не помрет. Но не позволять ухаживать за медвежонком хозяина, не позволять выступать? А как же Эдин жить будет, как зарабатывать, если не станет делать, что умеет? В цирке никого даром не кормят…

Тогда он был слишком слаб, чтобы всерьез переживать, ему хотелось только пить и спать. И он заснул. Смутно припоминалось, что Вильена поила его чем-то, кто-то его теребил и выслушивал – наверное, лекарь. Еще он помнил, что приходил Граф и сидел у постели.

– Ты, главное, помни, если с мальчиком что-то случится, я уж позабочусь, чтобы все твои кишки, сколько их там, намотали вот на этот барабан, – и он поддел ногой барабан, в который уже учили стучать малыша Вудуду. – Я не король, конечно, но моему слову тоже можешь верить.

Эдину он потом сказал, накрыв его руку своей:

– Мне пора, мальчик. А ты выздоравливай. Обязательно, понял меня? Понял?..

– Да, сударь, – Эдин слабо улыбнулся и кивнул.

– Зови меня Графом, – поправил его Граф с мягкой усмешкой, – сударь твой хозяин, а я – Граф.

– Хорошо, Граф.

– И побольше ешь, ты очень исхудал. Я распоряжусь. Умеешь играть в шахматы?

Эдин покачал головой. Нет, он не умел. Видел только, как играют.

– Научись, – сказал Граф, – в следующий раз сыграем. До встречи, мальчик. Это будет скоро.

Эдин действительно пошел на поправку, и в нем проснулся поистине зверский аппетит.

Совсем скоро, Эдин ещё не поправился толком, к ним пришел Якоб-солдат. Он действительно был бывшим солдатом, точнее, даже бывшим десятником, и имел редкий талант виртуозно управляться с любым оружием, которое попадало ему в руки. И у него были шрамы на руках, вокруг кистей, как браслеты.

Дядюшка Бик Якобу обрадовался, хороший фехтовальщик и мастер ножей любому цирку просто находка. Однако сварливо полюбопытствовал:

– Каторжник, что ли? Беглый? Документ хоть есть, если что, страже показать?

– Итские галеры, – ответил Якоб, – с них бежать не грех. Я свободен и перед королем чист. Документ есть.

Потом он купил себе два широких браслета, которые напрочь закрыли шрамы, и никто больше не интересовался, не каторжник ли он.