Либеллофобия

И ещё у нас эндоскелет, а у саранчи…

– Всё так, только у эзеров тоже развился эндоскелет. К сожалению. Но ни одна муха не может вырасти слишком большой. Она просто задохнётся. Им неоткуда взять эритроциты, ведь папа правильно сказал: по сути, они насекомые, а не люди.

– Значит, эзеры – вот такая мелочь? – я покосилась на клетку.

– Нет, Эмбер. – сказал папа. – Точно такие, как мы с тобой. Даже повыше, пожалуй, – из тех немногих, что я повидал. Они заставляют пленных тяжело работать. И забирают их кровь, богатую живыми эритроцитами.

Время от времени. Питаются одним рабом на протяжении месяцев, лет… Уж как повезёт с хозяином.

– Откуда ты так много знаешь?

– Дипломатам положено изучать чужие миры. Эзеры давно известны как похитители и кровожадные вивисекторы. Раньше они преследовали одинокие звездолёты наших колонистов, мой дед пропал по их вине. А потом эзеры сунулись на Урьюи. Я ещё маленький был. Атаку отразили дня за два: конфессии наших диастимагов вытурили эзеров, а ядерные коронады прижгли им хвосты на прощание.

Это вторжение признали незначительным и даже в школьную программу не включили. Но я всегда любил историю… историю чудовищ. В имперских хрониках об эзерах целые трактаты есть.

Поэтому и работу папа выбрал с инопланетянами. Я поёжилась в дырявом коконе.

– Как-то… жутко. Чиджи прав – ведь это мы их едим. Насекомые – наш рацион.

– А мы – их. Эзеры не брезгуют мясом пленных – больных, слабых. Непокорных. Малень…

Мама запустила в него камушком:

– Все! Прекрати, Уитмас.

Эмбер, спать сейчас же.

Я так устала, что не доплела лежанку. Рухнула рядом с папой прямо на камушки. Никогда не спала вот так, голодная и на улице. Никогда не боялась, что с неба рухнет штурмовик, сдавленный до размера мячика и весом в целую башню. И никогда не думала, что за нами придут самые настоящие вурдалаки и людоеды. Не помню, как отключилась. Помню только, кто-то подтыкал мне под спину кипу тёплой паутины.

Удалось ли маме сомкнуть глаз в ту ночь?

Глава 3. Глобоворот

Утренние сумерки пахли гарью и тухлой рыбой. Отец сидел на верхушке дюны, закутавшись в палантин, и искал рабочие частоты, но пеленгаторы только трещали. Ни родного октавиара, ни даже карминской речи. В этом море больше не было волн.

Мы с Чиджи доедали бобовые галеты и впитывали первые карминские холода. Дневное белое солнце – Алебастро – едва пробивалось сквозь ледяной купол.