Паника

Сергей, пытаясь вернуть дню изначальный настрой, поднял стопку и сказал:

– Ну, за твой развод!

Он потянулся к Щукарёву, чтобы чокнуться, но тот неожиданно отвел руку со стопкой и, не чокаясь, выпил. Сергей испугался: таким он Витьку никогда не видел.

– Вить, ты чего? – спросил он. – Почему не чокаясь? Вероника же не умерла…

– Она нет. Я – почти да, – резко сказал Щукарёв. – А с ней не будет ничего из-за моей стопки, она нас всех переживет.

Щукарёв посмотрел на Сергея, увидел, как тот напрягся, и ему стало совестно: уж Серега-то точно был не виноват ни в разводе, ни в Вероникиных финтах, ни в том, что его заманили сюда под предлогом шашлыков: Виктор боялся, что в одиночестве окончательно расклеится, потому что при всей ненависти к Веронике, при всем раздражении, которое она так мастерски вызывала, развод не принес ему облегчения, наоборот – стало как-то невыносимо больно и выть хотелось…

– Ладно, – уступая, сказал он, – хочешь чокаться – буду чокаться с тобой.

Сергей так и не поставил стопку на стол, держал, полную, в руке, и Щукарёв налил себе сам, поднял, легко стукнул стеклом о стекло:

– За развод, – выпил и налил снова.

Сергей тоже выпил, закусил зеленью, мясом и, глядя, как маслянистая водка тянется в стопку, сказал:

– Вить, давай ты будешь закусывать, ладно?

– Не хочется, Серёж. Вот вообще.

– Так плохо?

– Ага. Господи, какая же она оказалась дрянь, какая стерва… Слушай, Серёг, давай за твою Светку выпьем – хоть она не такая.

Щукарёв потянулся стопкой, но Сергей теперь сам отвёл руку и выпил, не чокаясь.

– Такая же, Вить. Она – такая же.

– Никогда не поверю.

– Я тоже думал, что нет. Иначе не женился бы никогда.

Они замолчали, всё сразу как-то сломалось, испортилось.

Окончательно стемнело. Пара безумных мотыльков стучали в лампочку, включённую под потолком беседки, звенел невидимый пока комар. Вероникины горшки исчезли в сумраке крыльца, и резко выделились на фоне ночного неба кроны яблонь в соседском саду за забором.

– Понимаешь, – сказал Сергей, – я всё надеялся, что она изменится. Я же реально её любил. Думал, у неё женское просто: материнский инстинкт, часы биологические, что там у них еще? Тридцать пять, с ребёнком не выходит. Ну, Вить, я же ей всё обеспечил: лучшую клинику, лучших врачей, три попытки! Потом она забеременела – токсикоз, ей всё время плохо, снова по больницам. С почками проблемы, угроза выкидыша, трясся над ней, как над хрустальной.