Ужасный выбор Гвендолин

– Ваше высочество, помните, предложить вам плохую лошадь – значит, продемонстрировать пренебрежительное отношение, – напомнил он.

Да все это я и сам понимал, но как теперь забраться на конягу, которая выше меня ростом? Здоровенный черный жеребец, породистый, быстрый и сильный. Прекрасный конь. Если бы я был в своем теле, только порадовался бы случаю испытать прекрасное животное. Но сейчас… Это конь будет меня испытывать, а не я его.

– Как думаешь, если в погоне за принцессой я сломаю шею, отец очень расстроится?

– С учетом того, что он лично обучал вас сидеть верхом, это будет прямым оскорблением его величества, – уверил слуга.

Я задумчиво посмотрел на вороного. Конь заложил уши и ответил мне таким же подозрительным взглядом.

– Может, я попробую незаметно вас привязать? – спросил Малур.

– Желаешь сделать мою смерть медленной и мучительной?

Другие принцы смотрели на меня пренебрежительно и ехидно. Видимо, предвкушали спектакль, который я им обеспечу.

Однако стоять около лошади вечно нельзя, и, вздохнув, я примерился к седлу.

«Так… Собрался. Ты сможешь. Ты покорял страны, разрушал города. А тут какая-то коняга. Вперед!»

Решившись, я попробовал вставить ногу в стремена, но, подняв ее, не дотянулся. А когда чуть наклонился вбок, чтобы все же исполнить задуманное, едва не упал.

– Ваше высочество…

– Сейчас будет самый позорный момент моей жизни.

Облокотившись на слугу, я все же поставил ногу в стремя и, схватившись за седло, попытался хотя бы подтянуться. Спину пронзила боль, и я застыл, выпучив глаза.

– Помоги, – прохрипел.

Мне было уже все равно, что скажут другие. Второй раз я этот подвиг не повторю.

Малур, быстро подскочив, толкнул меня на седло и, упираясь руками в мой зад, старался запихнуть тело на лошадь.

Ругаясь про себя на чем свет стоит, я с трудом оказался на спине животины и, сцепив зубы, сумел развернуться, а спустя еще пару минут мучений даже сесть. Тяжело вздохнув, собрал все мужество, чтобы посмотреть, как к моему подвигу отнеслись остальные.

Несмотря на мои опасения, никто не смеялся.