Смена климата

Таких надо раздражать, злить, бесить, выводить из себя. Чтоб стало хоть немножечко интереснее.

Заноза достал сигареты, неизменный «Житан». Пепельница стояла на столике у дивана. Здоровенного кожаного дивана, такого же огромного и тяжелого, как вся здешняя мебель. Но Заноза закурил бы, даже если б пепельницы не было, потому что раздражать и бесить нужно, не считаясь с условностями.

– Ты, вроде как, должен ввести меня в курс дела. Я Заноза.

– Я вижу, – сказал Турок.

И это было, как будто ударить саблей в незащищенную линию, и наткнуться на рипост – парирование и ответный удар.

– Чува-ак, – протянул Заноза с недоверием, – это у тебя такое чувство юмора, или тебе про меня рассказали?

– Это чувство юмора, – судя по тону ответа, во вселенной Турка не было места самому понятию «юмор». И все же Заноза мог поклясться, что за непроницаемым лицом, за холодной тяжестью взгляда, за полным безразличием голоса есть что-то… живое. Настолько, насколько ходячий мертвец вообще может быть живым. Что-то неожиданное.

Кто-нибудь, когда-нибудь курил в этом кабинете без разрешения хозяина? Кто-нибудь на это отваживался? Ответ был очевиден, как раздражающее ярко-желтое сияние лампы. Отваживались, конечно. Всякие придурки, поставившие себе целью разозлить мистера Намик-Карасара. Неудивительно, что ему смешно. Кто станет злиться, когда понимает, что злят специально?

Дверь беззвучно открылась, и в кабинет вошел еще один вампир.

– Шайзе… – вырвалось у Занозы.

Если Турок был средиземноморским вариантом Хэмфри Богарта, то вновь прибывший – японским.

В замкнутом пространстве кабинета стало на двух скучных вампиров больше, чем нужно. Больше, чем можно вынести без ущерба для психики.

Японец коротко поклонился, вроде как никому конкретно и вперился взглядом в Турка:

– Мистер Намик-Карасар?

– Мистер Ясаки? – отозвался тот. – Добро пожаловать. Итак, все в сборе. Садитесь, где удобно. Вы двое знакомы?

– Ни хрена. Но я его знаю, – буркнул Заноза, хлопнувшись на диван и все же дотянувшись до пепельницы.

Не явись сюда японец, он стряхнул бы пепел на ковер, но одно дело злить раздражающего Намик-Карасара наедине, и совсем другое вести себя по-хамски в присутствии свидетелей. Провокация провокации рознь. А он сюда не драться пришел.

Ясаки было прозвищем. Настоящее имя этого японца было Минамото Синдзен и звучало оно слишком громко даже для того, кто не ставит целью оставаться в тени. Ясаки оставался в тени всегда, хотел именно этого и имя не светил.