Тайна Пушкинской улицы

Несколько искрящихся шаров – бусин вздумали поиграться в хрустальных подвесках громадной люстры, отчего зал наполнился звоном, привлекшим всеобщее внимание.

Из – за кулис высунулась голова в странном уборе и, поглядев наверх, обеспокоено убралась.

– Говорил ведь, не надо менять, – тараторил ведущий артист театра, сперва заслуженный, а недавно ставший народным. Он делил гримёрную со своим коллегой и приятелем – низеньким пухлым Михаилом Алексеевичем, манеры которого отличались приобретённым, поверхностным жеманством.

– Не беспокойтесь, Лавр Олегович, это трамвай, – отозвался говоривший. Человек ещё раз посмотрел на себя в зеркало и, оставшись довольный костюмом, обернулся к собеседнику.

Тот, по всему, не разделял оптимизма.

– Какой трамвай, – возразил он, – ближайшая линия в трёх кварталах отсюда.

– Ничего, ничего, – успокаивал коллега, – волноваться перед выходом всегда полезно.

– “Господа артисты, просим срочно явиться наверх”, – проговорило радио высоким голосом и, будто передумав, повторило фразу, изменив смысловое ударение.

– Что ж, идёмте, Михаил Алексеевич, – пряча термос в декорацию, произнёс “народный Лавр”. – “Тёмной ночки Елисей дождался в тоске своей”, – процитировал он, спускаясь по ступеням.

По лестницам разнёсся запах жареной рыбы. Обычно он к началу любого спектакля выветривался, но не сегодня. Артисты, для которых предназначалась сия трапеза, внюхивались, спешно выдыхали дух и тихонько указывали на связь между неожиданным решением дать премьеру и въевшимся ароматом, как неком знаке.

– Свои рекламы будете репетировать после, а сейчас потрудитесь отдаться искусству, – громыхнуло справа по коридору, оттуда, где был кабинет главного режиссёра.

Кто на этот раз не отдался искусству, актёры лишь догадывались. Кажется, все свои были на месте. Взгляды скользили по лицам, делали таинственное выражение, мол, всё понимаем, и с лёгкостью уходили в сторону.

Труппа, собравшаяся в малом зале, представляла собой зрелище преинтересное.

Были здесь и богатыри, и старуха из” Золотой Рыбки”, и Золотой Петушок, снявший на время “голову”, и пристроивший её у себя на коленях.

Артист, чьей первой в жизни серьёзной ролью стал этот пушкинский персонаж, нервно поглаживал костюмную бородушку.

– Не волнуйтесь, Павлик, – тихонько проговорила Шамаханская царица, зябко передёрнув плечами.