Волчья сотня

Чисто психологически кого можно подозревать из троих: Бережного, Осоргина или Мальцева? Все трое – боевые офицеры, служат еще с мировой…»

– Пор-ручик! – Осоргин смотрел на Бориса с мутной злобой в глазах. – Что это вы все отворачиваетесь? Противно с нами компанию водить?

– Я на дам загляделся, – улыбнулся Борис, – дамы уж больно в Ценске хороши.

Действительно, с дамами в городе было все в порядке. Дам в ресторане было много, молодых и постарше, богато одетых, благородных и не очень. Блестели глаза, искрились бриллианты, мелькали голые руки и плечи, слышался женский смех.

Почувствовав взгляд Бориса, подлетел к их столику разбитной плюгавенький типчик в потертом фраке.

– Не желают ли господа офицеры к своему столику дам пригласить? Могу рекомендовать вон тех двоих. – Он указал куда-то вбок, где из раскрытой двери заглядывали в зал две девушки.

Одна брюнетка, выглядевшая постарше, близоруко щурясь, осматривала зал, вторая, светленькая, на ее фоне казалась совсем девочкой. Борис вздрогнул от того, как младшая повернула голову.

– Так не желают ли господа офицеры девочек? – фамильярно осклабился тип во фраке.

– Господа офицеры желают, что бы ты, хамская морда, убирался подальше, – процедил Алымов сквозь зубы.

– Родной мой, – пьяно добавил Бережной, – если нам шлюхи понадобятся, мы в бордель пойдем.

– Все в обществе перемешалось, – поддакнул ротмистр Мальцев, собирая добродушные морщинки вокруг глаз, – вон, видите, Борис Андреевич, княгиня Задунайская сидит?

Борис кивнул, рассматривая шикарное бриллиантовое колье на морщинистой шее старухи.

– Благороднейшего происхождения женщина. Так разве раньше в Петербурге или в Москве зашла бы она в такой ресторан, куда шлюх пускают? Опростились все, манер у людей поубавилось.

– Это не самое страшное, – процедил Алымов.

– Верно, – согласился Мальцев, – выпьем, господа, за Россию, чтобы выйти ей из всех несчастий обновленной!

Все молча выпили, только Алымов опять пригубил и поставил рюмку.

– Почему это как соберется компания, так сразу начинают за многострадальную Россию пить, – проговорил он как бы про себя, но за столом установилась тишина, и все услышали сказанное.