Влюбленным вход воспрещен!

В последнем письме сообщалось, что мамуля родила очередную дочку, которую назвала Ириной.

В общем, получилось у нас, как у Чехова, три сестры – Ольга, Мария и Ирина. Вы только не подумайте, что мамуля обожала Чехова, бьюсь об заклад, что она и пьесу-то эту никогда не читала, не говоря о том, чтобы в театр пойти.

Опять-таки, я не злопыхаю, а просто констатирую факт.

В общем, мы жили вдвоем с отцом. Папашка все так же сидел в своем вузе и дрессировал нерадивых студентов, он вообще-то препод был не вредный и покладистый.

С сестрой мы виделись редко – сначала ее бабка препятствовала нашему общению, потом отвыкли друг от друга совсем.

Папашка после мамули не взглянул ни на одну женщину, хотя соседки, которым всегда до всего есть дело, советовали ему жениться. И хоть жених он был, в общем-то, незавидный – постарел быстро, полысел и взгляд стал печальный и озабоченный, – все же знакомые дамы пытались прибрать его к рукам.

Папашка был человек деликатный, ему трудно было отказывать, в конце концов я сказала, чтобы он не мучился и валил все на меня – дескать, дочка никого не принимает. А мне, как уже говорилось, по фигу, что про меня подумают.

Я закончила школу и поступила в тот самый вуз, где работал отец. Он предложил, а мне было все равно. Вы не поверите, но специальность свою уже не помню, вуз был технический, как ни странно, с математикой в школе у меня проблем не имелось, видно, удалась я в отца.

А он что-то начал болеть. Похудел, стал задыхаться при ходьбе, постарел здорово. Хоть я и прирожденная пофигистка, до меня все же дошло, что нужно его оттащить к врачу. Месяц мы спорили, он не хотел обследоваться, говорил, что все само пройдет. Потом его долго мариновали в нашей участковой поликлинике – то врач нужный в отпуске, то анализы потеряли, а потом вдруг все стало очень плохо, и он умер.

Жалко папашку, царствие ему небесное. Все же он стал единственным по-настоящему близким мне человеком. Это, пожалуй, в жизни моей единственный раз, когда мои пофигистские постулаты и жизненные принципы оказались негодными – никак нельзя было сказать, что смерть отца мне по барабану.

По прошествии двух недель вечером в нашей квартире раздался звонок.