Лямур, тужур и абажур

И денег в ней явно больше, чем в твоей… так что у тебя концы с концами явно не сходятся! Если ты хочешь, чтобы мы нашли твою сумку, – говори правду! Иначе мы тебе ничем не сможем помочь!..

Маша, конечно, возразила бы, что за дорогими сумками и следят внимательнее, но, видно, воля к сопротивлению уже подошла к концу, и она сдалась:

– Ну да, ну да! Я не все сказала… в этой сумке была одна дорогая вещь…

Она снова замолчала, и мне пришлось ее поторопить:

– Ну, уж если начала – продолжай, а то мы только впустую тратим время.

Она вздохнула и продолжила:

– Там был кулон. Очень дорогой и красивый. И самое главное – чужой… мне его непременно нужно к следующим выходным вернуть! Непременно…

– Уже лучше! – оживилась я. – Кулон – это что-то конкретное, а то – сумка, документы! Кому они нужны-то…

Маша надолго замерла, уставившись в пустую чашку из-под кофе, словно собралась гадать на кофейной гуще. Нет, определенно, слова из этой тетехи приходилось вытягивать клещами!

– Ты пирожные любишь? – решила я сменить тему.

– Я сладкого не ем! – Она отшатнулась от меня так резко, что едва не уронила стул. – Я на диете…

– Болеешь, что ли, чем? – полюбопытствовала я – так, для разговора.

– Нет, просто стараюсь сохранить фигуру…

Фигуру… Я оглядела ее всю, с ног до головы – худущая, бледная, «краше в гроб кладут», как говорила моя бабушка. Ручки-ножки тоненькие… «Были бы кости, а мясо нарастет» – эта фраза тоже из бабушкиного репертуара, однако в Машином случае и косточки какие-то ненадежные.

– Ты посиди пока тут, только не убегай, все равно найду! – пообещала я строго.

Маша и сама поняла, что ей никуда от меня не деться, и покорилась судьбе, только в глазах ее блеснули слезы. Но я не стала поддаваться неуместной жалости. В конце концов, она сама к нам обратилась, а всякая инициатива, как известно, наказуема!

За стойкой стояла симпатичная тетенька в белой крахмальной наколке. Она улыбнулась мне и указала на стеклянный прилавок.

Вернувшись за столик, я застала там колоритную компанию. Трое парней самого удивительного вида стояли над Машей и оживленно переговаривались. Один был высокий, как жердь, руки его, непропорциональной длины, висели едва ли не до колен.