Игра случая

Это было Лерино бежевое пальто, и это Лерин труп ее муж засунул в клетчатую сумку и бросил на открытую платформу. Вчера вечером я видела это собственными глазами. Борис смотрел на меня выжидающе. Надо сейчас же ехать к этому типу, Лериному мужу. Никто, кроме меня, не знает, что он причастен к исчезновению Леры. Я прижму его к стенке, и пусть он наконец объяснит, зачем он ее убил, куда дел деньги и как Лерин паспорт оказался в кармане какого-то постороннего избитого мужика!

Я позвонила в дверь Лериной, вернее, бывшей Лериной, квартиры.

Надо сказать, что дверь эта мне за последнее время порядком надоела, а видеть ее мне приходилось чаще, чем свою. И опять дверь не открывали, и опять я чувствовала, что там за дверью кто-то есть. То есть не кто-то, а известно кто – этот самый чертов муж. Мне все эти игры осточертели, и я гаркнула на всю лестницу:

– Открой дверь! Я слышу, как ты там сопишь!

Дверь тут же открылась, он и правда стоял на пороге и зашипел на меня, как гадюка:

– Тише вы! Ну что вы кричите, соседи же услышат!

– А что мне соседей бояться? Я ничего преступного не сделала! – И нарочно голос еще больше повысила, чувствую, он уже и так на грани истерики.

Он меня тащит в глубь квартиры, сам весь трясется и кричит шепотом, если такое возможно:

– Я вас умоляю, тише. Не кричите, да перестаньте же!

Я по всем законам самообороны использую движение противника в своих целях, то есть он меня тащит от дверей, а я еще сильнее на него напираю, чем его окончательно деморализую, и с ходу его огорошиваю:

– Ты Леру, жену свою, зарезал или задушил?

Тут он от меня отскочил как ошпаренный и завизжал тонким голосом:

– Не убивал я ее!

– Как это – не убивал? Я своими глазами видела, как ты сумку огромную отсюда волок и на железнодорожном переезде на платформу закинул, а что в этой сумке было – это в новостях телевизионных очень красочно показали!

Тут этот козел – ну не подобрать для него другого слова! – рухнул на диван (что характерно, на пол не стал падать, а прицельно на мягкий диван плюхнулся) и зарыдал, как обиженный ребенок.

Я ему выдала без всякого снисхождения:

– А-а! Пришил жену, а теперь рыдаешь! Раньше рыдать надо было!

– Не убивал я ее! Это Нинка! Нинка ее… мальчиком!

– Какая Нинка? Каким еще мальчиком?

Я уже подумала, что он свихнулся от переживаний, и теперь я ничего не узнаю. Тут меня осенило.