Черное Рождество

И если бы не верный Саенко… лежать бы Борису в Ольховой Балке чуть присыпанному землей среди таких же, как он. Борис вспомнил, как долго и увлеченно говорил Черкиз о революции. Борис вначале сомневался в его искренности, но потом понял, что этот человек болен и под свою болезнь, в которой переплелись его природный садизм и невротическая восторженность, он подвел красивое коммунистическое обоснование.[5 - См. роман «Волчья сотня».]

– Ничему не удивляйся, держись со мной рядом, – шепнул Борис Алымову и вдруг заорал: – Сергей! Эй, Серега, Черкиз!

Его голос далеко раздавался на пристани.

– Серега, Черкиз! – надрывался Борис, проталкиваясь к краю поредевшей уже толпы, туда, где красноармейцы хватали по двое и вязали обреченных на смерть.

Их глаза встретились, и Борис с совершенно неуместным в его положении злорадством заметил, как Черкиз побледнел и во взгляде его мелькнуло сначала узнавание, а потом ненависть.

– Товарищ Черкиз, – надрывался Борис, – ты что, не узнал меня, что ли? – И торопливо объяснял соседям, так чтобы слышали красноармейцы: – Друг детства мой, вместе в реальном учились.

Черкиз подошел к нему так быстро, что даже споткнулся и чуть не упал.

– Здоров, Серж! – дурашливо улыбнулся Борис и сделал движение, как будто хотел обнять.

Черкиз смотрел на него белыми от ненависти глазами, правая рука его шарила в кобуре, и Борис подумал обеспокоенно, не перегнул ли он палку, а то как бы этот псих не пристрелил его прямо на месте. Но Алымов шагнул из толпы и встал вплотную к Борису, глядя на Черкиза со спокойным презрением. Так стояли они трое, глядя друг другу в глаза, и толпа замерла вокруг в ожидании.

Черкиз, мертвенно-бледный, тряхнул наконец головой и оторвал руку от кобуры.

– Выжил, говоришь, – процедил он. – Ну это мы сейчас поправим! – И крикнул, повернувшись к красноармейцам: – Чего встали? Продолжайте!

Тут же Бориса с Алымовым схватили и потащили к Завальнюку с его веревками. Черкиз подошел к ним и внимательно наблюдал за операцией.