Смотри

Я четко помнила, когда именно дарила ему диск. А еще я помнила, как он ухмыльнулся тогда. И даже руки не протянул к моему самодельному презенту. Но я по глупости и по неопытности, скромно положив диск на его рабочий стол, призналась, что песня – для него написана. А он молчал. И я молчала. А потом я решилась и, собрав всю храбрость, рассказала, что люблю его, брутального и нелюдимого, именно его, а не образ, который еще в школе нарисовала себе. А он слушал и не перебивал. И только к окну подошел, даже не смотрел на меня.

– Это все?

Я кивнула, плакать не собиралась, но слезы все же навернулись на глаза.

– Отлично, у меня совещание через десять минут.

И Дава кивнул на дверь, а сам вновь отвернулся, не сказав больше ни слова. И я поняла – это конец. Он больше не придет к брату в гости. И что самое страшное, мы, скорее всего больше не увидимся.

– Костя не знает, и не говори, – прошептала я уже на пороге его кабинета.

Слышал ли он? Не знаю. Но его колючий взгляд и кривая полуулыбка мне еще долго снились. Все два года. А Дава и вправду больше не приходил в гости к Костику.

– Голодна? – отвлек вопрос Давида меня от воспоминаний.

– Нет, спасибо, Давид Сергеевич, – постаралась не выдать своего состояния. – Мне только кофе с молоком и…

– Без сахара, – не позволил договорить Дава.

Его широкая ладонь легла но мою спину, подталкивая к высоким барным стульям. Не вырываться же мне. Поэтому послушно вскарабкалась на стул, отчего юбка немного задралась, открывая кружево чулок.

– Поражаешь, малыш, – разобрала его голос, но удивиться не успела, передо мной на столе уже появилась чашка с молочником, вазочка со свежими аппетитными булочками. А напротив меня уселся хозяин дома, вальяжно так уселся. И даже не предпринимал попыток накинуть на себя более приличную одежду.

– А вы пугаете, Давид Сергеевич, – пробормотала я, схватившись за молочник, как за спасательный круг и плеснула в чашку молока. Кофе был изумительным. К этому напитку я всегда испытывала слабость. К тому же, сорт кофе мой любимый, тонкий аромат и умеренная горечь.

– Даже так, Полина Аркадьевна? – Дава продолжал полуулыбаться, и весь вид его говорил о расслабленности, словно мы сто лет вот так сидим по утрам.

Давид пил чай, крепкий и из большого бокала.