Тело черное, белое, красное

Вечером, верно, опять будут гости и надо бы выспаться. Дверь ей после долгого ожидания открыл камердинер в камзоле, второпях застегнутом не на те пуговицы. Однако он так преданно таращил глаза, все еще остававшиеся во власти сна, что Ирина чуть не рассмеялась и простила его медлительность. Дом был наполнен той дремотной утренней тишиной, в которой любой, даже самый тихий звук, кажется, слышен в любом уголке. Она поднялась на второй этаж, прошла через столовую, увешанную полотнами русских живописцев, работы которых из чувства патриотизма регулярно закупал Петр Петрович Трояновский, затем через галерею с радостно-многоцветными витражными окнами – к «девичьим светелкам» – флигелю, пристроенному хозяином дома для подросших дочерей.

Проходя мимо неплотно затворенной двери комнаты Софи, она услышала голоса: восторженно-звенящий – Леночки и чувственно-низкий – ее старшей сестры. Представить, что Софи поднялась в такую рань – было просто невозможно.

«Значит, еще не ложилась», – решила Ирина и тихонечко постучала.

Дверь распахнула Леночка – раскрасневшаяся и перевозбужденная.

– Ирэночка, проходи же скорее! – Леночка нетерпеливо потянула подругу за руку. – Софи только что приехала и такое рассказывает! Такое! Только клянись хранить тайну. Слышишь? Клянись же! – потребовала она громким шепотом.

Ирина растерянно кивнула и вошла в комнату.

Софи, одетая в роскошное вечернее платье, с блаженным видом возлежала на огромном восточном диване, откинувшись на бархатные подушки.

– Проходи Ирэн. Вина хочешь? – Софи расслабленной рукой махнула в сторону столика, на котором стояли хрустальный графин и бокалы.

Ирина покачала головой и опустилась в кресло возле столика, с любопытством поглядывая на Софи, источавшую столь волнующе-незнакомую чувственную негу, которая, казалось, переполняла пространство комнаты и была готова выплеснуться наружу, пленяя все живое на своем пути.

– Софочка, дорогая, ну же, дальше рассказывай! – нетерпеливо попросила Леночка, которая, поджав ноги, устроилась рядом с сестрой на диване.

 – Ирэн обещала, что тоже никому не скажет. Да, Ирэн? – повернулась она к подруге.

– Не скажу, раз нельзя, – подтвердила заинтригованная Ирина.

– Ах, дорогая, оставь эти условности, – наморщив носик, небрежно сказала сестре Софи. – Мне теперь, после того, что было, все равно! – она с блаженной улыбкой потянулась. – Ирэн, дорогая, коли сама не хочешь вина, тогда передай мне папироску из той коробочки, – указала на серебряную шкатулку на столике.