Портрет Post Mortem

Художник стал рисовать – падение света, траекторию полета отдельных снежинок, выражение лица молодого парня, шарф, зажатый поперек в его правой руке и свисающий со скамьи. Он с педантичной точностью судьи вырисовывал каждую деталь одежды и параллельно «фотографировал» цветовую гамму и даже мертвенно-бледное, искаженное болью лицо парня.

Он вырисовывал его ноги, одна из которых подавалась чуть вперед и, снег на носках его башмаков.

Он изображал стрелки на брюках, и кровь, тоненьким ручейком стекающую по шее, впалые щеки и выдающиеся скулы, светло-русые волосы средней длины, кое-где прилипшие к мокрому от снега и пота лицу, или упавшие на снег, который окутал спинку скамейки божественным пуховым покрывалом.

Он нарисовал всё – и даже силуэт некой женщины, скорее девушки, одетой в черное атласное шелковое с вырезом платье, чуть спадающее с правого плеча, худое длинное, идеально красивое мраморное лицо с тонкими, очерченными словно чернильной ручкой чертами….

По окончании работы Доран спрятал рисунок в папку, положил карандаш во внутренний карман пальто, затем подошел к уже мертвому юноше и забрал из его руки белый шарф. Он набросил его себе на шею и направился домой. Там он переоделся, поел и заперся в своем рабочем кабинете.

Он сел за стол и наконец-то посмотрел на лежавшую там коричневую кожаную папку. Он притронулся к ней сперва кончиками пальцев, а потом постепенно положил на нее всю ладонь – папка была холодна как тело юноши, изображенного на листке внутри.

Аккуратно он раскрыл ее и достал лист. Затем он прикрепил его к мольберту, взял в руки краски и кисть, потом стал раскрашивать рисунок, как бы открывая в памяти то фото, которое он сделал во время зарисовки.

Доран обладал безупречной фотографической памятью. Еще в школе учителя не могли понять, почему с такой легкостью ему дается все, за что бы он ни брался.

Его феноменальная память послужила ему хорошим ориентиром для написания диссертации, но вот продвижения по карьерной летнице это ему так и не дало.

С самого раннего возраста Доран чем-то отталкивал окружающих, и даже мать относилась к нему со скепиосом, боясь сказать что-то лишнее.